Читаем Все реки текут полностью

– Вы правы, топляков там нет, но есть дно. Волны иногда достигают восьми футов в высоту, а учитывая, что озеро имеет такую же глубину – восемь футов, приходится надставлять борт как минимум до восемнадцати дюймов и ставить дополнительную страховочную обшивку. Иногда суда простаивают по нескольку дней, ожидая, когда ветер стихнет.

– Вы хотите запугать меня, мистер Рибурн?

– Запугать вас, я убедился, непросто. Нет, я не сомневаюсь в вашей смелости, как и в том, что вы привыкли справляться с поставленной задачей. Но я думаю о вашем пароходе. Сможет ли он выдержать плавание по озеру?

– Я вижу, мне придется доказывать и это. Хорошо, что, по крайней мере, мне не нужно убеждать вас, что лично я за него не опасаюсь.

– Значит, вы сможете доставить нам очередную партию шерсти в Миланг?

– Разумеется, когда?

– Я пошлю вам телеграмму. Но это произойдет не раньше, чем закончится стрижка у станции «Озеро Виктория». Примерно через два месяца.

Наконец, они закончили с документацией – Дели получила чек на пятьсот фунтов и пригласила мистера Рибурна на пароход выпить по стакану вина в салоне, надеясь, что он снова обратится к картине. Он, однако, пригласил ее в свою квартиру, которая находилась за складами. Дели толкнула тяжелую дверь и очутилась в совершенно ином мире. Огонь весело плясал за стальной каминной решеткой, отражаясь в тусклой полированной поверхности мебели палисандрового дерева, вазах венецианского стекла и мраморной итальянской скульптуре – копии «Умирающего гладиатора».

Это была комната эстета, столь неожиданная в этом грубом речном порту, будто греческий храм, возведенный прямо в австралийской пустыне. Дели подошла к единственной в комнате картине и внимательно ее осмотрела. Подписи не было; краски были старые, потускневшие в углах; это был портрет, выполненный уверенной рукой, с глубоким проникновением в характер. На холсте был изображен молодой человек, одетый по моде начала прошлого века.

– Погодите… шотландская живопись прошлого века… Рибурн? Нет, не может быть. А впрочем, освещение… посадка головы… точный прямоугольный мазок… Рибурн! Ну конечно, у вас та же фамилия!

Она обернулась, ее оживленное лицо помолодело, она увидела, что горящие глаза Рибурна широко распахнуты и смотрят прямо на нее.

– Значит, вы разбираетесь в живописи, – тихо сказал он. – И вы написали тот удивительный этюд с холмами.

– Конечно. Я же говорила об этом. А вы решили, что я солгала? – спросила она, и в ее голосе прозвучало высокомерие.

– Нет, нет, что вы, не надо понимать меня превратно. Но я думал, что, возможно, вам кто-то помогал, оказывал влияние…

– Я написала эту картину в промежутках между рождениями шестерых детей, можно ли назвать это «помощью»? Но если кто-то оказывал на меня влияние, то это Сислей. Помните его пейзажи?

– Да, я видел их в Париже.

– Вы хотите сказать, что видели подлинники? О-о! – она посмотрела на него так, будто он признался, что видел самого Бога. – В той картине я хотела передать сущность этих каменистых холмов, противостояние твердости и прочности камня текучести воды; и в то же время напомнить, что скалы тоже текучи во времени. Я хотела изобразить могучую силу жизни и времени, изменяющих то, что кажется невозможно изменить. Вещь в себе и вещь в бесконечности жизни.

– Вы предъявляете слишком большие требования к среднему любителю живописи. Зритель увидит скорее всего лишь интересную фактуру, ощущение жизни на полотне. Мнения зрителей обусловлены искусствоведческими терминами – натура, натюрморт, пейзаж. А ведь природа и есть жизнь во времени: это и скалы, и цветы, и деревья, и люди, и этот очень живой человек, – он кивнул на портрет молодого человека в серо-зеленом камзоле с тонким, румяным лицом и ясным насмешливым взором. – В этом лице есть нечто очень привлекательное. Мы могли бы быть друзьями, если бы нас не разделяло время.

– Вы хотите сказать, если бы он не умер раньше, чем вы родились?

– Да. Я часто думаю о замечательных людях, с которыми нас разделяет время или расстояние. Разве вам не хотелось бы лично встретиться с Леонардо? Или с Джокондой?

– Да, конечно! И еще с Рембрандтом, и с этим интересным молодым человеком – так это все-таки кисть Рибурна?

– Нет, этот портрет написан его последователем Джоном Уотсоном Гордоном, но его легко принять за работу Рибурна.

– Значит, автор – мой однофамилец. Гордон – фамилия моего отца. Вы имеете какое-то отношение к этому художнику?

– Мой отец был троюродным братом Генри, сына Рибурна, владевшего в Эдинбурге пароходной компанией. Фирма разорилась, и мой отец, работавший там, перебрался в Австралию. Он основал свое дело здесь, на Муррее. После его смерти руководить компанией стал мой брат. Я тогда интересовался только искусством и отправился учиться в Европу.