Читаем Все реки текут полностью

Адаму исполнилось пятнадцать. Выглядел он именно так, как мечталось матери: стройный, крепкий, симпатичный. И во всем первый. Что бы они ни делали: бегали наперегонки, прыгали на спор или играли в мраморные шарики, Дели всегда уступала брату.

Теперь Адам частенько уходил вечером из дома к реке и подолгу простаивал у кромки воды, погруженный в созерцание красок, умело подобранных и вытканных вечерней зарей на недвижной глади: целая гамма оттенков от ярко-оранжевого, цвета абрикоса до бледно-зеленого. Иногда Дели устремлялась за братом, но каждый раз наталкивалась на внезапно возведенную им стену отчуждения: в этот час ему нужны были покой и одиночество. О чем он думал, стоя наедине с собой у вечерней реки? Дели скоро научилась уважать чувства брата и больше не нарушала его уединения.

Но Эстер ни с чем не считалась. Стоило Адаму задержаться во дворе у благоухающей жасмином веранды, вдохнуть аромат цветов или послушать пение птиц, как дверь дома отворялась и на пороге появлялась Эстер. Она брала сына под руку и, заглядывая ему в лицо, говорила: «О чем ты думаешь, сынок? Стоишь тут один, в дом не идешь. А я карты приготовила, хотела с тобой в крибидж[1] сыграть».

– Мама, оставь меня! – Адам сердито выдергивал руку. Эстер обижалась и уходила в дом. Но в следующий раз все повторялось.

Адам никогда не спорил с матерью. Однако далеко не всегда соглашался с ней, в таких случаях он подавал Дели знаки: то бросит в ее сторону многозначительный взгляд, то чуть сожмет ее локоть, то легонько наступит под столом ей на ногу.

Бедная Эстер! Хотя обихоженный дом и сад несколько смягчили ее нрав, она по привычке продолжала плакаться на судьбу, вечно была недовольна, и только настраивала всех против себя. Даже добродушный Или подвергался словесной порке. Заполнять ванну горячей водой было его обязанностью. Выйдя в очередной раз из ванны, Эстер принималась распекать слугу.

– Или, вчера вечером в ванне плавала сечка.[2]

– Ай-ай, миссис, – терялся Или. – Я давеча коров кормил, в этом ведре корм нес, наверно, на дне осталось.

– А воды сколько у двери поналил – море целое, – не унималась Эстер. – Хватило бы ведро сполоснуть.

– Оно, конечно, миссис, – продолжал оправдываться слуга, – да ведь сечка ко дну липнет: моешь ее, моешь…

– Ну, хватит, – обрывала его Эстер. – Чтобы больше этого не было.

За время засухи река сильно обмелела. На деревьях в том месте, куда год назад в прилив доходила вода, белели отметины: уровень воды упал на несколько футов. Ниже по реке, в районе Гулберна, обнажились рифы и мели, и судоходство прекратилось. Травы на выгонах почти не осталось: пришлось доставать запасы овса и сена, докармливать животных. Прежний владелец фермы оставил в хозяйстве весьма посредственных лошадей. Чарльз, он столь же прекрасно разбирался в верховой езде, как и в катании на лыжах, выбрал себе тощую каурую кобылу по имени Искра. Адаму же пришлось довольствоваться упряжным Барни и упитанным, кряжистым Лео. Старший конюх Джеки ездил на своенравной чалой лошади, которую сам когда-то укротил. Дели тоже попробовала было заикнуться про лошадь – она мечтала научиться ездить верхом, но ее пыл быстро остудили: подожди, пока дамское седло достанем.

Свинарник располагался за выгоном на приличном удалении от дома, чтобы не были видны крюки, на которых Или раз в неделю подвешивал только что зарезанную свинью или овцу, да и запах до жилища не доходил.

На ферме жила овчарка, злой, угрюмый пес-колли – уже немолодой кобель. Кроме Или, пес никого не признавал, да и туземец отзывался о своей собаке с почтением: «Пастух что надо, бывало и муху мясную в бутылку загонял». Но Или всегда любил присочинить.

Шеп – так звали собаку – был очень непригляден: с середины его спины слезла вся шерсть, оголив хребет.

– Что это у Шепа со шкурой? – спросил как-то Адам, почесывая колли за ушами, при этом пес настороженно следил за ним взглядом.

– Когда-то целая шуба была, – сказал Или, легонько похлопывая пса по загривку. – Лето, жара, пес бегает, разогревается. А один раз в самое пекло так нагонялся за овцами, что пар пошел. Неподалеку запруда оказалась, пес – туда, бултых в воду. Я опомниться не успел. И тут, поверишь ли, – Или выразительно посмотрел на Адама выцветшими, голубыми глазами – пес был такой разгоряченный, что вода вскипела, и вся шерсть у него сварилась. Потом новая наросла, а плешь на спине так и осталась. Подпортил-таки шкурку.

За обедом Адам пересказал услышанную от Или историю. Эстер фыркнула.

– Как ему не стыдно врать, ведь старик уже.

– Но он же никого не надувает, мама, просто придумывает. И так здорово рассказывает – настоящий артист.

К хижине, где жил Или, примыкал огород. Туземец поливал его речной водой, которая бежала по многочисленным канальчикам, и целыми днями возился с землей: окучивал картошку; ровными, как стрела, рядами, высаживал помидорную рассаду; выкашивал люцерну. Старик-туземец ничего так в жизни не боялся, как змей и женщин. «Не надейтесь на женщин!» – он очень любил эту цитату из Библии и частенько произносил ее.