В известной степени мягкие спокойные манеры Бена восполняли для нее отсутствие женского общества. Брентон подарил ей на свадьбу швейную машину, и в долгие летние вечера у нее оказывалась масса свободного времени, чтобы заняться шитьем. Бен обнаружил удивительно тонкий вкус, выбирая для нее фасоны из женского журнала, отвергая одни как устаревшие, другие как слишком экстравагантные.

Как было бы славно, думала она с ноткой сожаления, иметь мужа, который замечал бы, что носит его жена. Брентон никогда не обращал внимания на то, как она одета. Если она спрашивала, что он думает о ее новом платье, он отвечал, что она больше нравится ему без ничего…

20

Только в следующем сезоне начались редкие дожди, и уровень воды в Дарлинге поднялся на высоту, достаточную для того, чтобы «Филадельфия» вместе с баржами прошла через каменную гряду, которая держала их в плену почти двенадцать месяцев. Они поспешили вниз но течению, набирая на ходу недостающих матросов и отбив телеграмму Джиму Пирсу, чтобы он ждал их в Уэнтворте.

После затянувшейся жары все почувствовали себя возбужденными. Умеренно теплые дни бодрили, а по ночам было прохладно. «Заиндевевшие» звезды сверкали на чистом голубом небосводе, холодный сухой ветер продувал насквозь серо-бурые равнины.

Они закупили первую в сезоне шерсть и загрузили одну баржу, на вторую шерсти не набралось.

Шел страшный 1902-й год. «Филадельфия» осторожно пробиралась вниз по реке Дарлинг; на носу ее постоянно находился матрос с шестом в руках, чтобы прощупывать фарватер. На ночь они приставали к берегу, так как плыть в темноте по воде, да еще вниз по течению, было небезопасно.

Хотя выжженная, высохшая земля, где полуживые от голода овцы раскапывали копытами даже солончаки, чтобы доставать съедобные корни, не была видна за крутыми серыми берегами, засуха тем не менее давала себя знать. У воды наблюдалось достойное жалости зрелище – истощенные, еле стоящие на ногах овцы, спустившись к реке на водопой, застревали в глине, не имея сил вытащить ноги.

Поначалу, внимая отчаянным мольбам Дели, матросы стреляли в несчастных животных, чтобы избавить их от предсмертных мук, но потом их стало слишком много. Дели заперлась в своей каюте и не выходила даже обедать, хотя теперь у них был новый повар. Она не ела ничего, кроме сухого хлеба и чая со сгущенным молоком. Ей казалось, что самый воздух, которым она дышит, заражен гниением.

Когда после долгого и трудного пути они, наконец, доплыли до места слияния с Мурреем, Дели испытала чувство огромного облегчения. Однако некогда величественная река была уже не та: длинная песчаная коса протянулась от устья почти до противоположного берега. Узкий пролив извивался между широкими топкими низинами, образовавшимися здесь впервые за многие годы. Коряги и затонувшие баржи, покрытые илом и ракушками, сохли на солнце.

При виде этого Брентон тихонько выругался.

– Мы не уйдем далеко по такой реке, – сказал он.

Загружая дрова на складе Фрэзера Смита, они узнали, что в этом году ни один пароход не поднимался выше Бич-энд-Папс.

И все же Брентон не встал на прикол. Пока оставались полдюйма воды под килем, он упрямо шел вперед.

За одним из поворотов их взорам предстало печальное зрелище: «Экцельсиор», слегка накренившийся на один борт, завяз в грязи. Было видно, что случилось это не сегодня и не вчера: сверху был натянут брезент, к берегу проложен настил из досок, на перилах палубы сохли рыболовные сети. Когда «Филадельфия» медленно проплывала мимо судна, его матросы в шутку кричали:

– Давайте к нам, будем загорать вместе. Все равно далеко не уйдете!

За следующим поворотом стоял уже целый порядок застрявших пароходов: «Оскар Уайлд», «Трафальгар», «Уорджери» и даже совсем маленькие суда, такие, как «Элерт», «Като», «Успех» и «Непобедимый».

Тедди Эдвардс, любивший всегда быть первым, ухитрился выйти вперед них, но тут «Филадельфия» вздрогнула и стала; ее колеса завязли в жидкой глине.

На этот раз они были не одни, не то что одинокая стоянка на реке Дарлинг в тысяче миль отсюда. Было нечто от дружеского пикника в этом собрании судов. Как говорится, на миру и смерть красна.

Дели во всяком случае чувствовала себя здесь много лучше, ибо долина Муррея была ничем иным, как широкой, затопляемой в разлив равниной, по которой река извивалась от одного ее края к другому. Перед Дели открывалась широкая панорама, ей больше не казалось, что она заперта в клетке – чувство, которое сковывало ее на Дарлинге.

С высоты верхней палубы она увидела заросли низкорослого эвкалипта – целое море темно-зеленых листьев и веток, и среди них, совсем близко от реки, открытое пространство пустынной, пострадавшей от засухи садоводческой фермы. Ее заборы были почти полностью засыпаны песчаными барханами, ее лужайки были усеяны белой известковой галькой.