Читаем Все реки текут - 2 полностью

Уже сейчас чувствовалось, что Адам будет плечистым и весьма мужественным на вид молодым человеком, о чем говорил его подбородок и открытый взгляд пока еще широко распахнутых и по-детски наивных глаз светло-коричневого цвета с золотистым отливом. Казалось, что золотые искорки сыплются из этих юношеских глаз, когда Адам вдруг бросал внимательный взгляд на учительницу математики мисс Адамсон, и затем чему-то едва заметно улыбался. Адам чувствовал какую-то внутреннюю, почти родственную, непонятную связь с мисс Адамсон, видимо, оттого, что были созвучны его имя и фамилия учительницы. Втайне Адам надеялся, что они каким-то непостижимым образом могут оказаться какими-нибудь дальними родственниками, но это, конечно, полная ерунда, и мысли о их родстве не более чем юношеские фантазии. К тому же по математике он не слишком успевал, и не потому что был неспособен, всего лишь оттого, что она ему была совершенно неинтересна.

Его интересовали стихи, особенно о любви. И Адам страшно боялся, что кто-нибудь из школьных товарищей обнаружит эту его глупую страсть — читать «дамские» стишки какого-то там Шелли или пусть даже Байрона, потому что если стихи про любовь, значит, они не достойны прочтения настоящим мужчиной. Так примерно думали его немногочисленные школьные друзья, которые уже не без хвастовства как бы между прочим роняли, что вчера допоздна просидели за картами и бутылкой рома втроем, а сегодня ничего — даже голова не болит. Адам не слишком любил подобное времяпрепровождение. Карты и ром вперемешку с виски или пивом в четырнадцать лет его совсем не увлекали, и пить эту обжигающую рот жидкость, а потом тащиться домой, в свой пансион, с разламывающейся и гудящей головой — это совсем не для него.

И «веселые» девочки, почти школьницы из подпольного увеселительного дома, его тоже не привлекали, скорее возмущали. Адам, сам не зная отчего, с некоторым предубеждением смотрел на служанку Эмму. Каждый раз, когда она мыла стекла его подвальной комнаты, сначала с улицы, а потом спускаясь в его комнату, она непременно заправляла за пояс подол своей длинной, до пят, старой, выцветшей, бывшей когда-то зеленой, а теперь совершенно бесцветной юбки.

Однажды Эмма в очередной раз спустилась с улицы в его комнату, держа медный таз с грязной водой. Она тут же деловито подобрала подол выше обычного, обнажив свои полные, обтянутые шерстяными чулками, заштопанными во многих местах, ноги.

Адам решил сказать ей все, что он думает по поводу ее не слишком пристойного поведения: Эмма не аборигенка необразованная и дикая, она довольно молодая еще девушка, которая и читать и писать умеет, а поведение ее крайне вульгарно; может быть, она сама этого не понимает — так тем более необходимо сказать! И пока Эмма возилась со стеклом, размазывая по нему тряпкой грязные полосы — нет чтобы взять старые газеты и протереть стекло насухо, — Адам похмыкал в кулак и осторожно спросил:

— Эмма, не лучше ли протереть окно чистой тряпкой или взять старые газеты или оберточную бумагу? А то, я вижу, у вас не совсем получается…

Эмма обернулась к нему и усмехнулась, обнажив свои большие белые зубы:

— Много ты понимаешь, Адам. Наверное, мне виднее?

Адам помолчал, немного смутившись, но все же решил идти до конца и высказать все, что он думает.

— Эмма, мне думается, не следует вам в присутствии посторонних так высоко задирать подол…

Девушка замерла, а потом расхохоталась:

— Это кто, это ты посторонний? Вот новости!

— Но я все же… — Адам замялся и почувствовал, что начинает краснеть. — Я все же в некотором роде мужчина, и в моем присутствии вам не следует…

Эмма прервала его, посмотрев на Адама с крайним изумлением:

— И что же мне не следует в присутствии «в некотором роде мужчины»? — В ее голосе слышалась явная насмешливая издевка.

— Не надо так высоко задирать подол! — выпалил Адам.

Эмма бросила тряпку в таз, так что грязные брызги разлетелись во все стороны, и подошла к Адаму, стоявшему посреди комнаты с красными от смущения щеками и ушами. Она заглянула в его глаза, и Адам понял, что Эмма просто дразнит его и ей это доставляет явное удовольствие.

— А чем тебе не нравятся мои ноги? Может быть, тебе не по нраву мои чулки, так можешь купить мне новые, я тебе разрешаю.

— Эмма, я не буду покупать вам чулки, — снова смутился Адам.

— Почему же? Купи недорогие, какие тебе понравятся, а эти мы прямо сейчас выбросим. — И Эмма тут же стала стягивать с одной ноги чулок.

— Что вы делаете! Прекратите! — закричал Адам.

Эмма почти сняла чулок, обнажив свою полную белую ногу, и погладила по своей коленке ладонью:

— Опять не нравится?

— Это вульгарно! Я пожалуюсь хозяйке. — Адам отвернулся и отошел в угол комнаты, повернувшись к девушке спиной.

— А я-то подумала, ты настоящий мужчина, а ты еще маленький мальчик. Хотя вроде бы уже книжки про любовь начал читать, — кивнула она на томик стихов. — Я тоже когда-то читала… про любовь, — вздохнула она. — А теперь приходится работать…

— Вот и работайте, — пробормотал Адам, все так же уткнувшись лицом в стену и не оборачиваясь.