Читаем Все меняется полностью

Пока тянулся день, она отчетливо осознала, что не только не хочет жить в доме Сид, но и не в состоянии провести в нем ни единой ночи. Не говоря уже о состоянии острого дискомфорта, который она испытывала здесь повсюду, мысль о том, чтобы лечь в постель, в которой спали они обе, пугала ее: ей казалось, что она оседает под тяжестью горя, не в силах вынести ее. Позвонив в Хоум-Плейс, она попросила Тонбриджа встретить ее с поезда, потом принялась укладывать в чемодан самые личные из вещей Сид. Оказалось, что Сид хранила в ящике письменного стола все ее письма до единого, перевязанные голубой лентой. Нашлась и другая пачка – равнодушных и эгоистичных открыток от этой неприятной особы, сестры Сид Иви, которая несколько лет назад эмигрировала в Америку, надеясь подцепить очередного дирижера или еще кого-нибудь. «Чудесно провожу время», «еще один четырехзвездочный отель! Вот это жизнь!»… Как живет Сид, она ни разу не спроси и своих адресов не давала.

Эту пачку Рейчел выбросила. В маленьком альбоме снимки в сепии запечатлели родителей Сид и ее собственное изнурительное детство. Рейчел решила сохранить их, потому что знала, как дорожила ими Сид. Уложила свитер Сид, который могла носить сама, еще несколько вещей – галстуки, любимый шерстяной шарф, побитый молью, но не выброшенный. На сегодня достаточно. Вспомнив, что видела внизу вставленную в рамку фотографию, на которой Сид играла скрипичную сонату вместе с Майрой Хесс, она сумела втиснуть в чемодан и ее. Домой. Ей просто хочется домой.

* * *

– В машине вообще нечего делать.

– Можно смотреть в окно.

– Да я пробовала, мама, но там все несется так быстро, ничего не разглядеть.

– Ну, тогда вздремни.

– А, ладно.

Джемайма обернулась посмотреть, легла ли Лора, – да, легла. Машина проезжала мимо Ламберхерста. Хью, понизив голос до предела, сказал:

– Как подумаю, что этим путем Эдвард ездит пять дней в неделю! Я бы не смог.

– Тебе и незачем, дорогой. Достаточно добраться до Лэдброук-Гроув.

После краткого молчания послышался голос Лоры:

– Мамочка! А уезжать на выходные – это очень по-взрослому, правда? Дети же почти никогда на выходные не уезжают.

– Да, не уезжают.

– Вот и мисс Пендлтон в школе так сказала. Я сразу поняла, что она недовольна.

Вмешался Хью:

– Ну, раз уж ты занята таким взрослым делом, то и веди себя как взрослая. В эти выходные – никакой мисс Жуть.

– Ладно. Но знаешь, папа, я только что закрывала глаза, но так и не заснула.

– И пообещай быть особенно вежливой с тетей Рейчел.

– Я же еще вчера обещала. Нельзя обещать одно и то же – от этого обещание слабеет.

– Может, споешь нам?

Петь Лора обожала и сразу же затянула песню о том, как один паренек косил лужок. За лужком последовали нескончаемые зеленые бутылки, потом – попурри из рождественских гимнов, которое продолжалось до самого приезда в Хоум-Плейс.

* * *

– Мисс Рейчел пребольшая польза, если с ней побудет кто-нибудь, – услышали они от Айлин сразу после приезда. – Вам в ту же комнату, как обычно, мадам, а мисс Лору я устрою в соседней гардеробной. Мисс Рейчел в маленькой столовой. Пока она спала, огонь погас…

– Схожу помогу ей, – сказал Хью.

После его ухода Лора взяла Айлин за руку и объявила:

– Хочу пить чай с вами и с миссис Тонбридж. В кухне. Прямо сейчас!

Вид у Айлин стал польщенным.

– А что скажет ваша матушка?

Джемайма сказала, что это было бы замечательно, если они не против.

– В сущности, не только чай – ей пора ужинать.

– На ужин я буду чай. Много-много чая выпью.

Расплывшись в снисходительной улыбке, Айлин увела ее.

– Я могла бы и выкупать ее, мисс Хью, если не возражаете.

Ее привычная комната. Не прежняя комната Хью – та самая, где родился Уиллс и позднее умерла Сибил, – а комната, которую занимал Эдвард, когда еще был женат на Вилли. Как во всех спальнях, в ней еще сохранились обои, выбранные Дюши сразу после покупки дома: трельяжная решетка, обвитая жимолостью, и несколько неправдоподобных бабочек. Пол покрывали кокосовые циновки – кофейный фон, переплетенные черные и алые полосы. Краска, некогда белая, со временем приобрела мускусно-кремовый оттенок, напомнивший ей фланелевые крикетные костюмы близнецов. Постель между четырьмя столбиками, увенчанными медными шарами, щеголяла великолепным лоскутным стеганым одеялом, над которым Вилли трудилась две зимы. Из большого платяного шкафа красного дерева так сильно несло нафталином, что она решила не вешать в него свою одежду. Рядом с повернутым под лихим углом симпатичным георгианским зеркалом на туалетном столике лежала подушечка для булавок. Неровными буквами, красными и синими поочередно, на ней было вышито «милой мамочке». Она всегда с нетерпением ждала, когда снова увидит ее. Джемайма любила всю эту комнату целиком, ей нравилось, как нужные вещи постепенно собирались в ней, и никто не думал ни о стиле, ни о несочетающихся цветах, ни о том, что мебель принадлежит разным историческим эпохам, и менять здесь ничего не требовалось, пока вещь не приходила в негодность, и ничего нового не появлялось, если не считать паутины, которую пауки плели каждый год.