Читаем Всё хорошо! полностью

«Так я и знал, вытащила карточки из бумажника или документы. Сейчас денег потребует», — подумал он и прошелся презрительным взглядом по лицу русской. Зацепившись за его выражение, растерял и презрение, и злость. Все еще пытаясь изобразить неудовольствие, Зейс нехотя посмотрел на какие-то бумажки у нее в руках. Это были фотографии небольшого формата, такие носят в бумажнике. У него тоже были такие. У всех на фотографиях дети, но у них нет детей. Поэтому в бумажнике лежит фотография собаки Гектора, их с женой первый семейный снимок у рухнувшей стены и единственный сохранившийся у матери портрет отца. Не то чтобы он так уж сильно его любил. Невозможно любить человека, которого не знал. Просто снимок был у него всегда. В молодости было важно, что не под забором родился, и он хранил фотографию высокого темноволосого человека с военной выправкой, как некое доказательство своего права быть. Потом — как талисман. А потом по привычке.

Зейс посмотрел на фотографии повнимательнее.

«Ну точно, дрянь такая! Рылась в моем бумажнике!» Злость снова поднималась откуда-то из глубины, блокируя мысли, не давая вздохнуть. Он выхватил у нее из рук фото. Их было два. Отец и…

Кровь превратилась в кисель, и этот кисель не двигался больше по венам. Сердце отчаянно стучало, отказываясь перекачивать вязкую жидкость.

Инженер пошарил на столе, нашел выключатель, подвинул лампу и тщательно осмотрел старые снимки. Вернее, старым был снимок из его бумажника. Вторая фотография была почти того же формата, но поновее. Человек в какой-то форме, лет пятидесяти, стоял возле цветущего дерева и улыбался. У него были темные волосы и военная выправка.

С трудом Зейс перевел взгляд на лицо женщины. Она нервно улыбалась, в глазах затаился хорошо спрятанный страх.

И тут, впервые в жизни, инженер Зейс почувствовал странную влагу на лице и странную теплоту в душе. Точно все гайки и винтики в его главном аттракционе под названием «судьба» встали на свои места, рельсы безукоризненно выстроились, и противный присвист пропал. Он понял, кто уезжал в том поезде. И куда. Кто эта женщина и что она хотела ему сказать. Зигфрид судорожно вздохнул, смахнул со лба тыльной стороной ладони выступившую испарину, одновременно закинув волосы назад, и встал. Нерешительные струйки света тайно просачивались сквозь чуть отступившую пелену. Холодный декабрьский рассвет неторопливо вползал в незнакомую комнату с безликой, казенной обстановкой, отвоевывая у темноты шаг за шагом, миллиметр за миллиметром.

* * *

Я смотрела на комнату; вдруг вспомнилось, как мы с отцом проявляли фотографии в темной ванной. На поверхности фотобумаги, опущенной в сосуд с раствором, появлялись контуры, потом силуэты, а потом неожиданно проступала суть.

Зигфрид шел ко мне. Инстинктивно я попятилась к выходу, руки сжали ридикюль, сдернули шубку с вешалки. Только приоткрыв дверь, я подняла глаза. Зигфрид был в двух шагах. Лицо его было мокрым, будто он вышел из душа.

— Ду бист майне швесте?

Я не могла говорить. Я была, как бутылка с теплым шампанским, с которой уже сняли железную скобу, но пробка еще из последних сил пытается удержаться в слишком узком горлышке. Миллионы пузырьков пенились и стремились на волю, каждый хотел сказать что-то свое.

Пробка вылетела из горлышка с хрипом и свистом. Я ревела, как последняя идиотка, слушая эхо, расползавшееся по гулким коридорам огромного отеля.

— Все хорошо, Маша, — тихо сказал инженер Зейс, нерешительно протягивая руку. — Аллес гут!

Пражский зоопарк

Вы — козявка, господин редактор! Что вы там написали в последнем номере своей газеты под рубрикой «Советы и указания заботливым хозяевам»?

Ярослав Гашек.

Разговор с горжицким градоначальником

Мы, козявки, непримиримо горды и необычайно справедливы. Мы глядим на жизнь не с колокольни, а из щелки под плинтусом. Иногда мы видим такое… Спасибо нобелевскому лауреату, господину Барнсу, углядевшему в нас достойный объект для литературной деятельности. Сотворив свой мир за десять с половиной эпизодов, он отвел нам добрых страниц сто, а то и больше. В сущности, мог бы не мелочиться, не размениваться на пустяки, а писать только про нас. Получил бы Нобеля пятилеткой раньше.

Главное — ракурс. Наши тут в космос слетали в рамках межвидового сотрудничества. Сверху на ковчег посмотрели. Говорят, красота. А некоторые его на горе Арарат раскапывают. А еще есть такие, кто и не ищет вовсе. Это не comme il faux. Во все века искали, а теперь что же? Устали? Или решили на халяву чужим попользоваться? Не выйдет. У каждого свой ракурс и свой ковчег. А на каждом ковчеге свои обитатели. И пока есть в ковчеге хоть одна щелка, будут и козявки.

I. Игрунка

Задача сделать человека счастливым не входила в план Сотворения мира.

Зигмунд Фрейд

— Могу я получить подарок от тебя, а не от твоей жены?

— Оля, ты прекрасно знаешь, она мне уже не жена.

— Тем более. Всего две тысячи крон, со скидкой. Чудные джинсы. Можешь сам купить.

— А что, тебя подаренная сумка не устраивает?