Читаем Время вестников полностью

Вызолоченная решетка, изображавшая ветви и цветы, как Дугал уже убедился, была скорее украшением, нежели серьезной защитой от проникновения внутрь. С помощью нехитрых инструментов будет просто отогнуть пару вычурных лепестков, соорудив узкий лаз — как раз такой, чтобы впору протиснуться.

В богатом покое, не подозревая о присутствии незримого соглядатая, занималась своими делами будущая жертва. Беседовала с подобострастным типом, выряженным что твой фазан по весне, что-то черкала на пергаментном свитке, листала книгу. Затем прошествовала в соседнюю комнату, опочивальню, куда спустя малое время слуги провели девицу под покрывалом — не Агнессу, другую.

Ничего безумного в облике и манерах здешнего императора Дугал не приметил. Да, старик, но вполне крепкий для своих преклонных лет. Наверняка способен в случае чего постоять за себя. Малость гневлив не по делу и излишне суетлив, но какими мы будем в его немалые годы? Ворчит, пыжится, решает судьбу империи и подданных, не ведая, что ему отпущено всего две жалких недели жизни. Какие-то самоуверенные франки вынесли приговор — ибо зажившийся на свете базилевс мешает их планам.

Пару дней спустя после этого тайного визита Дугал вновь встретился со своим патроном — все в тех же термах на улице Святой Харисины, поскольку беседа намечалась обстоятельная и неторопливая. Барон д’Ибелен, выслушав соображения подчиненного относительно предстоящего действа, одобрительно кивнул и лично вручил Дугалу малую запечатанную склянку с плескавшейся внутри бесцветной жидкостью, пояснив притом:

— Будь крайне осторожен с этой склянкой. Внутри, как ты понимаешь, яд. Очень дорогой и, что более важно, исключительно редкий. Для твоего замысла — изящного, должен признать, и оригинального — подходит как нельзя лучше. Вынув пробку, просто поднеси флакон под нос жертве и сосчитай до двадцати. Все, дело сделано. Склянку после этого запечатай накрепко и потом выкинь подальше, лучше всего в море. Да сам постарайся не вдохнуть. Все понял?

— Чего ж непонятного, — буркнул Мак-Лауд. — Открыл, подержал, закрыл, выкинул. Средство-то проверенное? Не в порту куплено? А то, может, продали вам добрые византийцы колодезной водички за полста номизм…

Д’Ибелен уставился на глумливца немигающим взглядом.

— Не номизм, а безантов, — мрачно сказал он. — И не в порту, а… в общем, где я его раздобыл, тебе знать не нужно. Хороший яд, надежный. Только проверить в самом деле невредно. Хочешь понюхать?

Мак-Лауд отшатнулся от сунутой ему под нос склянки, как от живой гадюки. Д’Ибелен осклабился.

— Ладно, уговорили, — проворчал шотландец, со всей осторожностью укладывая драгоценную посудину в пояс. — Эх, ваша милость… Сделали из меня какого-то асассина… На что только не пойдешь ради святого дела!

— Рассказывай, — фыркнул барон, явственно повеселев. В кои веки ему удалось уесть ехидного кельта, и он решил развить успех. — А то я не знаю, ради какого святого дела ты работаешь на Конрада. Розыскной лист на тебя, поди, еще в силе со времен бунта в Дингуолле? А сколько прелатов в Риме мечтают узреть тебя на виселице? Ты у Монферрата вот где сидишь, — и показал крепко сжатый кулак.

«Успех», однако, развился несколько иначе, чем того ожидал д’Ибелен. Мак-Лауд на мгновение замер и окаменел лицом, но тут же мотнул головой, усмехнувшись:

— Ну, раз уж все вам про меня известно, мессир барон… Это точно, у Конрада Монферратского хватка железная. Вот только… впрочем, неважно. Пойду я, пожалуй. Позволите?

— Позволю, — кивнул слегка озадаченный д’Ибелен, и Мак-Лауд, покинув купальни, скорым шагом направился в сторону гаваней, а именно — к бухте Святой Агафьи, где дожидался своего часа его личный, заново просмоленный и выкрашенный хеландион.

«…Вот только, видать, давно вам не доводилось рыбачить, мессир Амори д’Ибелен, — с изрядным злорадством думал кельт спустя час, сидя на останках старого мола и наблюдая, как жирные морские чайки дерутся над добычей. — Иначе вы бы припомнили, легко ли живого угря удержать в кулаке, как сильно его ни сжимай…»

Вообще-то Дугал был даже признателен барону за его довольно грубую шпильку. Странным образом слова д’Ибелена что-то стронули в сознании кельта — словно внезапно слетела пелена с глаз и Мак-Лауд, последних десять лет живший в постоянном ожидании возмездия за давние грехи, увидел свою теперешнюю жизнь в ином свете.