Читаем Время вестников полностью

— Брат Доминик, умоляю вас, опомнитесь! У вас нет никаких доказательств тому, о чем вы рассуждаете, — мессир Олиба попытался воззвать к разуму младшего собрата по вере. — В Риме к вам не прислушаются…

— Доказательства? — внушительный нос святого брата заострился, сделав его физиономию похожей на морду гончей собаки. — Курия не прислушается? Доказательства будут! Имеющие уши — да услышат, имеющие глаза — да узрят! — он развернулся к Тьерри столь резко, что полы черной рясы взлетели вороньими крыльями. — Я не успокоюсь, буду трудиться денно и нощно к вящей славе Его! Мы натаскаем стражей, способных учуять ересь и крамолу, бдящих и неустанно вынюхивающих, и вот тогда…

— Брат Доминик!.. — отчаявшись, повысил голос епископ, а Тьерри вдруг пришло в голову забавное соображение: имя святого брата на латинском наречии и впрямь звучит в точности как Domini canus, «пес Господень». Не это ли имел в виду Рамон там, в часовне?..

— …и вот тогда я вернусь в это Богом проклятое место! Но не один, как сегодня! За мной будет идти воинство, вдохновленное словом Господа и способное разрушить ваши стены!.. — ветхозаветным пророком провозглашал смиренный служитель Господа. — Настанет день, и мы…

— Молчать! — рявкнул окончательно выведенный из себя Тьерри. — Пошел вон отсюда… пес Господень! Монсеньор Олиба, я вынужден просить вас обоих покинуть мои покои и настоятельно рекомендую, уймите наконец своего одержимца!

Не привыкший, чтобы его столь резко прерывали, святой брат еще несколько мгновений открывал и закрывал рот, мысленно завершая пламенную речь и уподобившись вытащенной на берег рыбе. Его святейшество, поджав губы, молча встал и направился к выходу. Попытки благословить хозяина на прощание он не сделал — помнил, чем заканчивается подобное действо. Монах поспешил следом.

«Я тебе еще припомню эти рассуждения о крестовом походе против Лангедока и ордене Божьих псов, — зло посулил монаху Тьерри, когда оба священнослужителя скрылись за дверью. — Самое досадное, что к его разглагольствованиям вполне могут прислушаться. Выискался новый святой Бернар на наши головы! Может, учинить ему на дороге обвалившийся мост и шайку грабителей, не обремененных любовью к ближнему и уважением к черной рясе?»

Покрутив заманчивую идею и так и эдак, Тьерри разочарованно вздохнул и вернулся к посланию в Безье. Составление эпистолы давалось с трудом — он уже отложил в сторону два неудавшихся наброска и начал третий. Рука тянулась составить округлую почтительную фразу, а письмо должно было быть дерзким, почти вызывающим, без прикрас и двусмысленностей. Таким, чтобы сбить с Железного Бертрана привычную спесь и вынудить его примчаться домой. Тщательно сохраняемая тайна все же раскрыта, обезумевший Рамон едва не учинил резню в замке, но был изловлен. Монахи из свиты монсеньора Олибы попытались осуществить над ним обряд экзорцизма, однако не преуспели. Наследник Ренна убил одного из святых братьев и бежал, окончательно лишив себя возможности вести былую жизнь и занимать прежнее место в замке. Если он переступит порог Ренна — подпишет себе смертный приговор. Чудовище не может жить среди людей. Оно должно быть изгнано или убито. Если мессир Бертран с этим не согласен, он может начинать поиски своего ненаглядного отпрыска. Но в Ренн-ле-Шато ему в таком случае дорога тоже закрыта — даже если такой поступок Тьерри приведет к семейной войне. Впрочем, у мессира графа Редэ должно хватить здравого смысла, чтобы понять гибельность вражды накануне грядущих перемен…

Отложив перо, Транкавель-средний перечел написанное и вновь остался недоволен. Послание по-прежнему выглядело недостаточно убедительным. Может, присовокупить к нему загадочные слова, произнесенные Рамоном, и выказать свои тревоги относительно внезапной привязанности Рамона к младшей сестре?

«Не удалить ли, кстати, Бланку из Ренна на месяц-другой? В обитель Алье-ле-Бена или в женский монастырь святой Клариссы, что неподалеку от Каркассона? Она, конечно, будет возмущена до глубины души, но это для ее же пользы».

Мысль сделала причудливый виток, извлекая из памяти разговор между владыкой Ренна и его наследником, имевшим место нынешней весной. Сам Транкавель-средний на беседе не присутствовал, что не имело никакого значения. Имеющий уши, как говорится, да услышит. Тогда, помнится, не раз были упомянуты некий договор и невинная девица, причем Рамон неоднократно повторял: зачем ждать совершеннолетия оной особы? Якобы она вполне созрела и расцвела для выполнения своего долга. Промедление может привести к тому, что обладающая столь бойким нравом юница оступится, порушив связанные с ней планы. Собеседник Рамона возражал, говоря: в столь щекотливом деле торопиться не следует. Слишком уж многое поставлено на кон. Да, сей прекрасный цветок распустил лепестки, но разумом она продолжает оставаться ребенком. Она не поймет всей важности творимого.

«Не это ли „обещание“ имел в виду Рамон? Надо будет вытряхнуть из отца подробности…»