ВРЕМЯ УБИВАТЬ

СО СТРАХОМ, с невыразимым ужасом город ждал очередной бомбардировки. Воздушные флотилии и гигантские пушки уже превратили его в пылающие руины. Улицы были завалены щебенкой и осколками стекол, хотя трупы с них быстро убрали. Отлично организованные обороняющиеся не хотели рисковать чумой. День за днем мы глядели вверх и видели самолеты, парящие в синеве. Издалека доносился гром пушек, где-то там люди бежали в штыковую атаку под разрывами снарядов, их расстреливали, их закалывали пачками, они повисали на колючей проволоке…

Для нас же, за линией обороны, в городе, ожидание было хуже смерти. Нервы дрожали, как натянутые струны, внутри все криком кричало против безумия войны. Безумие висело в напряженном воздухе, доносившем до нас рев и грохот рассыпающихся зданий.

Ночами было обязательное затемнение. А днем мы испуганно ползали по улицам, посещали свои разрушенные дома и некогда знакомые памятные места, гадая, когда же закончится эта война. Те из нас, кто помнил 1918 год, предчувствовали, что война не закончится, пока не будет уничтожено человечество.

Но сейчас я хочу поговорить не о войне — хотя она продолжается со страшной силой, а о Рудольфе Хармоне. О Хармоне и его странной телепатической силе.

Впервые я встретился с ним в полуразрушенном офисном здании, которое облюбовали для ночлегов бездомные. Первый этаж был почти не поврежден, а половина второго — разрушена. Кое-где в бывших офисах жили целые семьи, спали на полу на постельном белье, а отдельные счастливчики — даже на армейских раскладушках. Кругом были заметны жалкие попытки сделать эти крысиные норы неким подобием дома — то тут, то там были зеркала, ковры или даже парочка картин на стенах. Однако большинство из нас использовало это здание лишь как место для ночлега и укрытие. А что еще нужно, когда с неба в любой момент могут посыпаться несущие смерть снаряды и бомбы.

Я был одинок, жена и ребенок погибли еще во время первого воздушного налета. А кабинет, куда я притащил одеяла, уже занимал Хармон — худой, костлявый, нервный парень лет тридцати с глазами навыкат и захудалыми усиками. Мы представляли собой странную парочку, поскольку я был коротко стрижен, коренаст, чисто выбрит и телосложением больше похож на борца, чем на врача,

которым являлся на самом деле до того, как миг погряз в необъявленной войне.

Однако кризисы устраняют всяческие формальности. Я пришел с одеялами и был встречен парочкой вопросов, невнятным ворчанием и кивком, после чего мы вдвоем жили достаточно дружно, хотя и без особого взаимного интереса. Ране наш офис принадлежал, я думаю, какому-то импортеру, но понятия не имею, что с ним стало. Наверное, он просто умер. В кабинете все еще стоял его стол

и стол стенографистки, оба с бесполезными теперь настольными лампами, а также валявшейся в углу на полу разбитой пишущей машинкой.

Там же в углу были диктофон и транскрибер[1], и Хармон, который увлекался механикой, принялся с ними возиться, пытаясь починить. К счастью, в подвале здания была собственная электростанция, так что мы могли готовить себе еду и пользоваться электроосвещением, когда находили неразбитые лампочки, что случалось нечасто. Конечно же, было нельзя, чтобы по ночам в окнах горел свет. Солдаты строго следили за этим, по крайней мере, поначалу, пока их всех не угнали на фронт. Но к тому времени мы уже на своих шкурах прочувствовали, для чего нужно затемнение.

Какое-то время мы с Хармоном мало общались. Трудно вести светские беседы при таком сильном, неослабевающем нервном напряжении. Мы много курили, на удивление мало пили и слишком много размышляли. Тем временем, война продолжалась без передышки.

Мы постоянно слышали далекий, слабый орудийный гул, а после наступления ночи видели похожие на зарницы вспышки, то и дело сверкающие над горизонтом.

Трудно описать атмосферу в городе в те дни, когда все это продолжалось. У человека становится нестерпимо чувствительной кожа, словно обнажаются все нервные окончания. Мозги все время вздрагивают от внезапных диссонирующих звуков, а еще это вечное ощущение ожидания, мучительного ожидания пронзительного визга вытесняемого воздуха, который предшествует взрыву. Хотя мы, разумеется, с радостью приветствовали бы снаряд, который положил бы конец невыносимо вечному ожиданию, беспомощности, отсутствию всяческого решения и надежды. Разум, которому нечего делать, начинает пожирать сам себя. Воспаление селезенки, изливание желчи, тоска и депрессия — словом, никто из нас не был тогда психически нормальным.