Читаем Время химер полностью

Алиса выхватывает свой чемоданчик у Пьера, которого поддерживает Симон. На безопасном удалении от пожара она проверяет, не пострадали ли цилиндры от удара и от жары, и облегченно переводит дух: зародыши плавают в своей розовой водичке как ни в чем не бывало.

Симон осматривает Пьера, растянувшегося на земле, чтобы передохнуть. К своему ужасу, он обнаруживает, что оранжевый комбинезон Пьера частично расплавился, в одном месте в нем зияет дыра, в ней видна обожженная кожа.

Симон мертвенно бледнеет и отшатывается. Бывший военный не может не заметить его реакцию.

– Мне конец, да? Сколько времени нужно этой радиации в 120 миллизивертов, чтобы меня прикончить?

– Начавшийся некроз клеток уже не остановить…

– Сколько?! – повышает голос Пьер.

– Одни пожарные выживали в Чернобыле несколько часов, другие несколько дней…

– Кожа полезет клочьями, мясо будет гнить… – говорит Пьер, и его рвет в шлеме. Он срывает его с головы и с наслаждением дышит.

– Нет, не делай этого! – хрипит Симон.

Пьер улыбается и дышит полной грудью.

– Нечего тянуть! Что хорошего в том, чтобы захлебнуться в шлеме собственной рвотой? Жалкий конец для военного человека!

– Ты спас гибридов! – говорит Пьеру заплаканная Алиса.

– Ну вот, а ты еще во мне сомневалась. Теперь передумала?

Молодая женщина стискивает Пьера в объятиях.

– Ты говорил, что в пистолете еще есть патроны? – обращается он к Симону.

Ученый, поколебавшись, сует военному пистолет, но у того уже сильно дрожит рука, и он не может приставить ствол к своему виску.

– Поможешь мне?

Симон забирает у него пистолет, но тоже не может выстрелить.

Тогда пистолет берет Алиса, приставляет его к груди Пьера и закрывает глаза. Потом три раза подряд нажимает на курок.

Из плотно стиснутого рта Пьера течет струйка крови. В последний момент он разжимает рот, хочет что-то сказать, но не успевает: его взгляд застывает, тело сразу становится похожим на обмякшую тряпичную куклу.

– Он был хорошим человеком, – бормочет, обливаясь слезами, Алиса.

– Ты права, я в нем ошибался. Люди могу, меняться, – с горечью соглашается Симон.

Они молча застывают над телом своего командира.

Немного погодя, с трудом преодолевая земное тяготение, Симон и Алиса заносят его внутрь собора Парижской Богоматери, заросшего растениями, невосприимчивыми к радиации.

Они минуют неф[27] и трансепт[28] и кладут тело посреди абсиды[29].

– Мавзолеем ему будет весь собор, – произносит Алиса. – Фараоны и те не удостаивались такого величественного последнего пристанища.

– «Ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою»[30], – цитирует Симон Евангелие.

– Подходящая эпитафия для Пьера.

Симон снимает с тела одежду, Алиса убирает сорванным листком кровь и рвоту с мертвого лица, закрывает Пьеру глаза.

Не ждала, что смерть человека, которого я раньше считала своим заклятым врагом, так сильно меня опечалит.

Пьер, я сознаю, что без тебя мы бы столько не протянули. Ты был живым доказательством того, что порой недруги побуждают нас идти быстрее, чем друзья.

22

– До чего же я тяжелая! – жалуется Алиса. – К земле как магнитом тянет.

– Мы были суперлюдьми, а теперь мы – жалкие слизняки, – резюмирует Симон.

– Там, на орбите, я не отдавала себе отчета, до чего здорово быть легкой пушинкой.

Молодая женщина отталкивается руками от пола и пытается хоть немного выпрямиться. Сейчас ее поза напоминает позу первобытной обезьяны, передвигающейся с опорой на руки.

Симон следует ее примеру.

– Придется попотеть, прежде чем снова превратиться в двуногих, – предупреждает ее Симон.

Но уже через несколько минут к обоим возвращается почти нормальная походка.

– Надо дойти до станции метро Шатле – Ле-Аль, – напоминает Симон.

Алиса подбирает с пола собора веревку, привязывает ее конец к ручке чемоданчика и закидывает его за спину. Больше она не расстанется со своим сокровищем. Симон шагает первым, в одной руке у него пистолет, в другой счетчик Гейгера.

Зрелище постапокалиптического Парижа внушает обоим ужас. Вдоль улиц громоздятся руины, все густо заросло.

– Как с уровнем радиации? – спрашивает Алиса.

– Все те же 120 миллизивертов.

Картины вокруг пугают и одновременно завораживают. За год асфальт, по которому раньше ездили автомобили, затянуло растительностью. Из выпотрошенных домов торчат, как внутренности, огрызки пластмассовых водопроводных труб, там и сям взору предстают квартиры в том виде, в каком их застала Третья мировая война, – с мебелью, с украшениями на стенах.

Перевернутые автобусы служат убежищами бродячим собакам с наполовину вылезшей шерстью. Взгляды собак полны упрека: люди их предали, а ведь они полностью им доверяли, беззаветно их любили.