Читаем Время Анаис полностью

Он прежде и не думал, что все так обернется. Даже не представлял, что между человеком и остальным миром может возникнуть стена.

Странно, что метр Уар опаздывает… Принесли еду. Надзиратель с ним никогда не разговаривал, а сегодня и смотрит-то как-то особенно.

Бош неторопливо съел все, что ему принесли, подобрал до единой крошки. Он наслаждался одиночеством, хотел, чтобы оно продолжалось. Мысленно отметил моменты, к которым надо вернуться, которые надо уяснить.

Однажды, когда Альбер так же закончил трапезу — впервые после той роковой встречи на улице Дарю, — он явственно представил себе Сержа Николя. Не таким, каким видел его в последний раз, а улыбающимся, привлекательным, со стаканом виски в руке. Вскоре образ этот пропал. Альбер переключился на что-то другое, и все — таки это его несколько встревожило.

Часы Альберу так и не вернули. Который час, он не знал. То и дело подходил к окошку и заглядывал внутрь камеры надзиратель.

Да, он явно попал впросак. Не обдумал все заранее. Хотел показать свою честность. Метр Уар был по-своему прав. Очень уж не хотелось снова встречаться с комиссаром, спорить с судебным следователем и в конце концов оказаться перед членами уголовного суда.

Разве он не твердил постоянно, что не сумасшедший, что вовсе не терял самообладания и действовал хладнокровно, во всем отдавая себе отчет?

Все, за исключением, пожалуй, комиссара, были готовы считать его невменяемым. У Альбера создалось даже впечатление, что судебный следователь не раз протягивал ему спасительную соломинку и был несколько разочарован, увидев, что арестованный за нее не хватается.

Сами-то ведут себя очень логично. Украдкой навещают своих Анаис, но не хотят признаться, что это свойственно человеческой природе, называют это грехом или слабостью и стараются вычеркнуть из памяти.

По их мнению, убивать тоже не свойственно человеческой природе. А подумали ли они, что и для них может настать такой день, когда и они в исступлении могут наброситься на раненого, нанося ему удары кочергой и статуэткой?

Следовало все же заявить, что он помешанный или, по крайней мере, мол, не ведал, что творил; затмение, дескать, нашло, и он порыву гнева поддался. Хуже бы не было. Да и ответ такой всех бы устроил.

Все-таки жаль, что он не сделал этого. Не ради этих господ. Не потому, что ему страшно. Он не хочет начинать заново ни черную жизнь, ни жизнь в свете неоновых реклам, ни даже ту жизнь, которой жил в Гро-дю-Руа. Пусть с ним делают, что хотят, ему все равно.

Однако Альбер испытывал потребность потолковать с человеком вроде профессора. Выходит, если бы он вел себя иначе, с ним, вероятно, поступили бы по-другому. Поместили бы в желтый дом. Должно быть, этот профессор специалист по таким пациентам, как он. Встречается с ними почти каждый день, изучает их с интересом. Профессор не из тех, кто станет заниматься подобными проблемами ради куска хлеба. Он, Бош, убежден, что они подружатся. По глазам старика видно. Конечно, это не симпатия.

Профессор не сентиментален. Он выше жалости. Должно быть, психиатр понял, что между ними есть нечто общее, и в нем пробудилось любопытство. Но вот досада: уходя, профессор забыл сообщить, когда они увидятся вновь. Накануне он предупредил, что распорядится привести его на следующий день, а нынче утром ничего не сказал. Когда Альбера уводили, в аудитории царила тишина.

Выходит, все кончено? Внезапно Альбера охватил страх. У него было такое ощущение, что с ним поступили несправедливо. Не дали возможности объясниться до конца. Ведь он едва успел затронуть самые существенные вопросы. Но вправе ли они судить его, не располагая всеми данными? При этой мысли тревога Альбера усилилась. Появись у него теперь возможность, он изменил бы свое поведение. Но как? Пожалуй, он не станет отливать пулю насчет временного умопомрачения и все же наверняка добьется своего. Надо сделать это толково, но чтобы профессор понял, куда он клонит, ну а остальным он пустит пыль в глаза. Таким способом он покончил бы с глупостью и злобой.

Оставался факт, о котором он не сказал, в чем не посмел утром признаться. Альбер сообщит о нем профессору, когда встретится с ним с глазу на глаз: он никогда не считал себя полноценным мужчиной. По существу, даже с Фернандой он всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

Это ничего не объяснит, но заинтересует такого человека, как профессор. Уж он точно определит, в чем тут дело. Одна гулящая женщина, у которой он, набравшись смелости, спросил об этом, пожав плечами, ответила: «Да не бери ты в голову! Таких, как ты, навалом. Ты еще ничего себе. — Правда, при этом прибавила: — Если б ты знал, сколько приходится возиться со стариками! Да и со многими молодыми!»