Читаем Временная ведьма полностью

– Еще не знаю что, – я почесала макушку, едва сдерживая смех, – но точно не брюква. Если, конечно, она в вашем царстве-государстве шевелиться не умеет. А может, брюква лежалая оттого и шевелится, что лежать ей надоело?

Домовой перевел на меня тако-ой взгляд, что я не удержалась и прыснула в кулак. Затем развязала мешок, не потрудившись даже слезть с лавки.

– А ежели оно кусается? – спохватился домовой, поспешно отскакивая к печке и хватая… ухват. Вот дался им всем этот ухват! И как еще силы хватило!

Мешок вел себя на удивление тихо. Устав маяться неведением (терпение – не мой конек), я потыкала пальцем грубую серую ткань. Внутри немедленно зашевелилось, горловина раскрылась, и мы наконец получили возможность рассмотреть обитателя полотняных недр.

Матерь божья, это ж как и чем нужно было обкуриться природе, чтобы она создала такое!!!

Черное, совершенно лысое, тщедушное тело больше всего напоминало собачье. Красноречиво выпирали острые ребра, и можно было пересчитать все суставы на тонких конечностях. Картину завершали узкая, словно крысиная, морда со встопорщенными пучками усов и непропорционально большие, заросшие шерстью уши-лопухи. Ростом это безобразие было примерно мне до колен, а когда домовой, возопив визгливым голосом: «Крысолак!», двинулся на страшилище с ухватом наперевес, я успела рассмотреть длинный, абсолютно лысый хвост.

Крысолак, испугавшись то ли домового, то ли ухвата, а может, и обоих сразу, соскочил с лавки и понесся большими скачками прямиком в спальню. Туда же забежал домовой. Мгновение спустя послышался страшный грохот.

В раскрытое окно заскочила Маруська и уставилась на меня с немым вопросом в глазах. Я ответила ей тем же, и мы, не сговариваясь, рванули в спальню.

Представшую перед нашими изумленными взорами живописную картину я назвала бы так: «Мамаево побоище, или Насколько страшен в гневе домовой». Кровать (между прочим, металлическая) была перевернута, шкаф разломан, содержимое шкафа разбросано по полу. Испуганный крысолак дрожал всем тщедушным телом в дальнем углу, а на него, угрожающе выставив ухват, грозно надвигался Тихон.

Как апофеоз этого зрелища над всем этим безобразием кружились перья из разодранной подушки, оседая повсюду, в том числе и на самих участниках, чистейшим белым пухом. Честно говоря, я залюбовалась, а потому пропустила момент финала.

Догадливый крысолак, не желая погибать на ухвате, перепрыгнул через Тихона и в два прыжка оказался… у меня на макушке. Крепко уцепился за волосы, благо растительность у меня на голове была густая и длинная, и замер совершенно неподвижно.

Повисла пауза.

Домовой опустил ухват, растерянно топчась на месте, Маруська громко хохотала, сидя рядом со мной, а я мучительно соображала, как быть дальше.

С одной стороны, жутко не хотелось, чтобы это сидело на моей голове. С другой стороны, не хотелось становиться свидетельницей убийства. Если учесть тот факт, что в моем времени по мне Гринпис рыдал горькими слезами, то, разумеется, после непродолжительного сопения победила жалость ко всему живому.

Решительно приставив к голове раскрытую ладонь, я твердо приказала:

– Эй, наверху! Лезь сюда!

На макушке почувствовалось шевеление, и мгновение спустя ошибка природы сидела, а точнее, висела там, где и было приказано, безвольно свесив голову, четыре тощих лапы и зад с хвостом. На моей растопыренной ладони уместилось только костлявое брюхо, то есть ребра с хребтом. Кстати, весило существо совсем ничего.

– И что мы будем делать? – прекратив хохотать, совершенно спокойным голосом поинтересовалась Маруська, ввергнув своим спокойствием домового в глубокий ступор.

– Кормить будем, – вздохнула я. – Все равно ни на что другое он сейчас не годится.

– Крысолака – и кормить!? – истерично взвизгнул домовой, выходя из ступора. – С ума сошла? Его истребить надо, нежить поганую, чтобы людям зла не причинял!

– Знаешь, – обернувшись к домовому, я посмотрела на него в упор, прижимая несчастного уродца к груди, – не знаю, где, кому и какое зло он успел причинить, но последние несколько минут я только и делаю, что наблюдаю за тем, как ты, и только ты пытаешься причинить вред этому вполне безобидному существу, которое виновато только в том, что голодало невесть сколько времени. Ты посмотри на него – только кожа да кости. Ну… и еще глаза.

Действительно, глаза у крысолака были просто удивительные: большие, пронзительно-синие, обрамленные длинными, густыми, черными словно смоль ресницами. И в данный момент эти самые глаза смотрели на меня с такой мольбой, что я чувствовала, что скорее удавлюсь, чем позволю причинить их обладателю хоть какой-нибудь вред.

– Пей давай. – Вернувшись в столовую, я ссадила зверя возле блюдца с молоком, предназначенным для Маруси. Она у меня добрая, возражать не будет.

Крысолак понюхал блюдце, обернулся ко мне, одарил странным взглядом и, заскочив на лавку, сунул узкую морду в мою чашку с остатками молока.

– Эй, ты! Брысь! – Опешив от столь наглого поведения, я замахнулась на зверя. Тот взвизгнул, но от чашки не отошел.