Читаем Вперед, гвардия! полностью

Шел шестой день наступления белорусских фронтов. Остались позади укрепленные полосы. Больше половины своей техники растеряли фашисты на дорогах. Замкнулись кольца вокруг их войск, но они еще сопротивлялись, тешили себя надеждой на возможность спасения. Одна такая группировка, зажатая на левом берегу Березины, уже кончила свое существование: сначала самолеты и танки, а потом пехота сломили ее сопротивление, и первые тысячи пленных потянулись на сборные пункты. Но вторая группировка, засевшая в самом Бобруйске, еще сопротивлялась, бросалась в атаки, надеясь пробиться. Отчасти это удалось: несколько тысяч фашистских солдат прорвались севернее города, но их загнали в леса, где они и нашли бесславный конец. Последние минуты жила и сама Бобруйская группировка.

Бронекатера все эти дни преследовали убегающего противника, помогали своим дивизиям переправляться через реку. Ни люди, ни моторы не знали минуты покоя, но жертв не было. Смерть, собрав с катеров дань под Здудичами и Паричами, словно насытилась.

Вечером бронекатера подошли к Бобруйску. Черное небо прорезали трассирующие пули и снаряды. Отблески пожаров золотили воду. И справа, и слева, и сзади гремела невидимая артиллерия. Норкин сошел на берег, бросил на землю реглан, растянулся на нем и сказал, закинув руки за голову:

— Так бы и проспал суток двое… Все косточки болят. Рядом с ним разлеглись Селиванов, Ястребков, Латенко, Баташов. Они тоже мечтали об отдыхе: за все эти дни не разделись ни разу, пистолет натер бедро, ноги все еще гудели, чувствовали под собой дрожание палубы, а главное — хотелось спать, спать, спать. Не урывками, минут по двадцать, да ещё скорчившись около штурвала, а спать долго, спать, вольно разметавшись.

— Все-таки до армейцев дойти надо, — сказал Селиванов, устраиваясь поудобнее.

— Следует, — согласился Норкин и замолчал. Конечно, напомнить о себе нужно, нужно и задание попросить, ко как хорошо лежать вот так и ни о чем не думать…

— Давайте я схожу, товарищ капитан-лейтенант? — < предложил Волков откуда-то из темноты.

— И верно, пусть сходит, — поддержал его Селиванов.

— У него ноги молодые, — откликнулся Ястребков и облегченно вздохнул: из командиров отрядов он был самым молодым, и не предложи Волков своих услуг — быть бы ему гонцом.

— Ладно, иди, Волков, — согласился Норкин. — Все ясно?

— Чего яснее, товарищ комдив. Приду доложу, что мы прибыли, и попрошу указать цель.

— Точно… Только быстрей возвращайся.

— Есть, побыстрей!

— Автоматчиков для охраны прихвати!

— Взял двух.

— Добро, иди.

Где-то поскрипывали колёса поеозок, пофыркивали лошади. Это подтягивались обозы, которые наконец-то догнали свои части, ранее стремительно продвигавшееся по бездорожью. Временами слышался человеческий го ор, неторопливый, степенный, хозяйственный: солдат уверен, что поспеет ко времени.

Начальник артиллерии расположился в маленьком домике, чудом уцелевшем в огненной буре, пронесшейся здесь недавно. Сюда тянулись многочисленные нити прогодов, сюда стекались связные, здесь, в кустах, трещали движки радиостанций. Дверь домика непрерывно хлопала, пропуская спешащих офицеров. Вместе с другими вошел и Волков. Скудный свет керосиновой лампы был неспособен пробиться через плотную завесу мохорочного дыма, который не успевал выходить в распахнутое окно. Вокруг стола толпились офицеры. Среди них терялся, становился незаметным полковник — начальник артиллерии. Его, втиснутого в передний угол, Волков еле увидел из-за широкоплечего танкиста. Только по знакомому седому хохолку Волков и узнал полковника, бесцеремонно растолкал офицеров, отстранил плечом танкиста, оказавшегося тоже полковником, и пролез к столу.

На мгновение все разговоры стихли, а танкист, хотя это и казалось невозможным, подался в сторону. Полковник посмотрел на Волкова, пожевал тонкими губами и спросил:

— У вас все в порядке? — Так точно.

— А начальство живо-здорово?

— Комдив остался с катерами. Готовится к стрельбе. — Свои слова Волков не считал ложью, за которую нужно наказывать, которая является самым страшным недостатком офицера: он соврал, спасая покой комдива. Почему полковник спрашивает о начальстве? Недоволен, что Норкин не пришел сам? Ну и глупо: комдив не мальчишка, чтобы быть на побегушках! Он тоже обязан отдыхать. Небось полковник-то спит в машине? А Норкину когда? Минутки свободной нет. А кроме того, и отдых у него сейчас особенный: лежит на земле и рассказывает офицерам особенности тактики катеров. Разве это не подготовка к стрельбе, к новым боям?

— Вот это напрасно, — покачал головой полковник. — Отдыхать надо.

Волков удивился: как так отдыхать? Тут вон какая горячка, и об отдыхе речи быть не может. Или смеется полковник? Начальник артиллерии заметил нахмуренное лицо лейтенанта, усмехнулся добродушно и сказал неожиданно просто:

— У всех косточки отдыха просят. Пусть отдыхают морячки. Поработали, спасибо. Представление о вас сделал Верховному. Может, и благодарность от него получите, а теперь — отдыхать.

— Но у нас, товарищ полковник, пушки.