Читаем Возвращение в Москву полностью

– Теперь уж поздно жалеть и Виниться, но я Вот что скажу, Юра, по размышлении. Ты слушай. Вдруг да окажешься мудрее меня. ЧелоВек – сущестВо страшное. И не потому, что зВерстВа В нем больше, чем В любом зВере, а потому, что неумен, не понимает: как это так, Все В мире складыВается не по его. У каждого сВоя праВда. Ученые объясняют, почему так, но что с того? Ничего не меняется. Одна праВда протиВ другой, другая протиВ третьей… И только дай поВод охладеть, ВозненаВидеть, презреть другого, он чуть не В радость станоВится, этот поВод, и кажется нам, убогим, что так подтверждается наша правота – в ненависти, в презрении подтверждается. Страх-то какой, если подумать.

– Бабушка Нина говорила: тираним ближнего будто бы во благо его.

– Это я сейчас понимаю, что она права, Юра.

– Я не верю, что ты возненавидел маму. Ты всегда ей все прощал.

– Все так. Но, наверное, я ждал награды за свое всепрощение. А получилось… Эх, да что там! Гнусность получилась. С позиций моей личной правды. Пока она в Москве была, поначалу растил я в себе злобу, потом злоба зачахла со временем. Осталось разочарование. А когда этот, московский-то, ее выгнал, она вернулась, видно, в расчете хотя бы на жалость, если не на прощение и доверие. А я не мог ей этого дать. Мы жили чужими. Что мне стоило ей доброе слово сказать? Но всегда сто причин находил, чтобы не приласкать, не ободрить. Обижался. И за себя, и за тебя, что бросила. И вот – нет ее больше. Жизнь-то, она как былиночка. Никогда не знаешь, когда притопчут. Вот, скажем, вышел кто из дому и лишь за угол свернул – полюбопытствовать, что там за углом, и вернуться. И не вернулся. Машина ли сбила, гром ли небесный поразил. И вот тебе – расставание навек нежданно-негаданно. И оставил он тех, кто не успел прощения попросить за неласковое слово. И опять тем обидел…