Читаем Возвращение самурая полностью

Два дня назад, в самую пургу, ушел через пролив на материк матрос с доброфлотовского парохода, унося зашитые в бушлат целлулоидные пленки с негативами: в Центре решили, что так переправлять добытые сведения будет безопаснее. Пленку легче спрятать, да и очень уж непрочная вещь – фотобумага: попади посыльный с пакетом в полынью, или под волну, или под сильный ливень – неизвестно, насколько удастся уберечь от влаги пакет, хоть и завернутый в клеенку.

Посыльный на этот раз пришел хоть и сильно не в духе, но трезвый и деньги согласился, от греха, получить по возвращении. Так что здесь вроде должно было быть все в порядке.

Японцы, кажется, уже привыкли к Васири-сан с «кодаком», даже стали подходить с просьбами сделать снимок на память, особенно те, кто знал о скорой отправке на родину. Более того, командование отдельных гарнизонов даже соглашалось пригласить на денек фотографа в часть или в казармы, чтобы сделать коллективные снимки в память о фронтовом самурайском братстве. Разумеется, офицерам снимки с поклонами подносились бесплатно. Так что круг знакомств становился шире и дружеские связи укреплялись…

Беспокоила во всей этой ситуации Анна: надолго ли хватит ее деликатного молчания по поводу его фотографических дел, и какие мысли и догадки за этим молчанием кроются? И что ей можно будет рассказать, когда рано или поздно женское природное любопытство пересилит деликатность?

Очень не вовремя расхворалась нынче теща. Жаль ее, но и досада берет за непрошеное «наследство». Легко сказать – сделаться на неведомо какое время хранителем неведомо чего. Не хотелось даже приближаться к предмету, вокруг которого идут какие-то непонятные, но, по всему видать, грозные борения неизвестных сил. Их, эти силы, просто так не возьмешь… А любимая тещенька, кажись, сунула зятя Васю в самую заваруху.

Ни одному нормальному мужику не понравится просто ждать незнамо чего невесть откуда. А что тут, спрашивается, еще, кроме ожидания, можно предпринять? Но теща вон всю свою жизнь прождала – и чего дождалась? Вещего сна, который то ли был, то ли не был…

Василий даже головой покрутил, до того не нравилось ему все это. И вдруг набежала с очередным порывом мокрого ветра светлая мысль: «А может, еще и не помрет теща-то?! Тогда все останется как было, и какое-то время можно будет не ломать над всем этим голову». И он твердо решил поутру завернуть в церковь и заказать молебен о здравии рабы Божией Маремьяны.

* * *

То ли молитвы за здравие помогли, то ли надвинувшаяся ростепель напомнила о близкой весне и придала больной силы, но через несколько дней Маремьяне Игнатьевне полегчало. И хоть плохо действовала одна рука и с трудом восстанавливалась речь, но она уже вставала и бродила по дому, хватаясь за мебель.

Дочери дружно вдвоем отгородили ее от всех домашних дел, но совсем отрешиться от забот она не могла: настойчиво мычала, указывая, что и где сделано не так, и очень сердилась, когда ее не сразу понимали. Всем казалось, что дело медленно, но идет на поправку.

Но по весне, когда поплыли по заливу зеленоватые от морской воды льдины и стронулись с зимнего прикола пароходы Доброфлота, ветреной дождливой ночью в двери ощепковского дома тревожно забарабанили. Залаял разбуженный Дик. Василий, вышедший отворять, первым узнал печальную весть: Маремьяны Игнатьевны не стало…

В доме тестя царила суета: возились какие-то старушонки, видимо, позванные обряжать покойницу, а на лавке в передней спокойно сидел незнакомый чернобородый мужик, держа на коленях холщовый дорожный мешок.

Когда первые хлопоты улеглись, чин по чину обряженная покойница уже лежала на столе, в ее изголовье теплились тонкие восковые свечи, а одна из старушек уже читала над нею Псалтырь, Анна отвела Василия в пустую светелку и шепотом пересказала, со слов отца, как приключился у матери третий, смертельный, удар.

Вечером того дня, едва стало смеркаться, в дом Колывановых постучался нежданный гость.

– Да ты его видел, – напомнила Анна. – Тот, что в прихожей сидел, когда мы с тобой сюда прибежали… Господи, да чаем-то его напоили хотя бы? Ну ладно, это после.

* * *

Человек был вида таежного, с дорожным мешком и ружьишком. («Ружья-то я при нем не приметил», – подумал Василий, продолжая слушать рассказ жены.) Спросил Маремьяну, но назвал ее прежней, девичьей, фамилией.

Ему разъяснили, что есть здесь такая, только она болеет, и разговор с ней вряд ли получится.

– Да мне с ней что разговоры разводить, – отвечал охотник, – мне вот ей вещь одну отдать надо. Желательно, чтоб в собственные руки.

И так просил, что Маремьяну Игнатьевну ему позвали.

Гость поклонился ей, порылся в своем мешке и достал какой-то сверток, завернутый в полуистлевшую белую тряпицу. На тряпице чем-то бурым, может, и кровью, были нацарапаны имя и девичья фамилия Колывановой.