Читаем Возвращение самурая полностью

С раннего утра я прилип к щели в заборе, и тут на меня посыпались одно за другим замечательные открытия.

Первым делом мой прищуренный глаз обнаружил запряженную лошадь, а к телеге был привязан тонконогий жеребенок. Где-то хлопнула дверь и строгий голос произнес:

– Пилипчук, ты чего же, конь каурый, кобылу не распряг? Как она, по-твоему, сосунка кормить будет?

Я даже подпрыгнул от неожиданности и уже готов был заорать: «Цыган!», как вдруг подумал, что еще неизвестно, как он отнесется к такому фамильярному оклику, а имени его я не знал. Но тут отозвался невидимый Пилипчук:

– Та шо, Ромась, твоему сосунку зробится! Ось поснедаю и распрягу. Одно слово – цыган: у вас завсегда кобыла поперед чоловика.

И тут уж я не выдержал:

– Дяденька Ромась! Дяденька Ромась!

– А это что еще за глас из-за забора?! А ну, вылазь и кажись, кто таков, конь каурый! – грозно и весело приказал Цыган.

Я с трудом протиснулся в лаз под изгородью и предстал перед Ромасем, измазанный землей и прилипшими сухими листьями.

– О! – радостно изумился он. – Действие второе, акт первый: те же и хлопчик из кутузки. Откуда же ты взялся?! А я, знаешь ли, у твоего доктора Мурашова конной службой заведую.

– Василий Петрович! – весело заорал он. – Встречай крестника!

Я даже зажмурился, представив, что доктор сейчас появится здесь, во дворе. А что, если он меня не узнает и Ромась подумает, что я выдумал все, что рассказывал ему когда-то? И почему он назвал меня крестником?

Но когда я, заслышав стук двери, открыл глаза, с крыльца спускалась светловолосая женщина, укутавшая плечи в пушистый серый платок.

– Не кричите, Ромась, – негромко попросила она. – Доктор только что прилег после ночного дежурства. А кто этот мальчик? Что-нибудь случилось?

* * *

Так мне довелось познакомиться со всей семьей Мурашовых – женщина в сером платке была женой доктора, его помощницей и верной подругой, делившей с ним нелегкий быт и труд военного медика еще с госпиталей Первой мировой войны. В тот же день встретился я и с самим доктором, и мне снова пришлось рассказать, уже им обоим, всю свою жизненную эпопею.

Узнав от меня об этой встрече, отец Алексий изъявил желание увидеть Мурашовых у себя в доме. Василий Петрович с Надеждой Сергеевной вскоре навестили его, и они как-то сразу, что называется, приглянулись друг другу.

Странные я испытывал чувства, впервые оказавшись вместе со всеми ними за чайным столом: наверное, лучше всех выразил мои переживания отец Алексий, произнеся: «Неисповедимы пути твои, Господи!»

И в самом деле, после этой встречи я впервые своим еще детским умишком задумался над тем, что жизнь порой являет собою цепь удивительных случайностей и совпадений. Но так ли уж они случайны, эти совпадения? И как на самом деле плетется узор человеческой судьбы?

С тех пор как-то получилось так, что у меня оказалось целых два дома: в одном меня встречали добрые, все понимающие и видящие меня насквозь глаза отца Алексия; в другом – Надежда Сергеевна, закончив свои медсестринские хлопоты в палатах, торопилась накормить меня домашним обедом и зорким женским глазом примечала оторванную пуговицу и рубашку, требующую стирки. Сам доктор обращался со мной внимательно, но без лишних нежностей: заметив мой интерес к лошадям, он определил меня в помощники к Ромасю и спрашивал с нас обоих наравне за непоеных коней и непорядки в упряжи.

Как-то однажды в больничном дворе произошел случай, который заставил нас с доктором по-иному взглянуть друг на друга. Один из выздоравливающих партизан, здоровенный парень, который и прежде задирался с Ромасем и грубил Надежде Сергеевне, добрался до больничных запасов спирта. Надо сказать, что спирт пробудил в этом парне далеко не лучшие его качества: он стал придираться к раненым и, наконец окончательно впав в пьяный раж, схватил табуретку и стал крушить все, что попадется под руку.

Надежда Сергеевна выбежала во двор, прося Цыгана помочь ей утихомирить разбушевавшегося пьяного. Следом послышался звон разбитого стекла. Ромась вбежал было в сени, но вскоре уже летел навзничь с крыльца. Как раз в это время во двор въезжал верхом доктор, возвращавшийся из штаба. Бросив мне поводья, он стремительно вошел в дом и, к моему удивлению, вскоре вывел оттуда буяна с завернутыми за спину руками. Тот шел, казалось, присмиревший, с опущенной головой, и это показное смирение, видимо, заставило доктора ослабить хватку.

Парень вывернулся, и я бросился к нему, чтобы отвлечь на себя внимание и помочь Василию Петровичу. Я с воплем кинулся парню в ноги сзади, пытаясь свалить его, а когда он, рыча, обернулся, чтобы пнуть меня, изо всех сил дернул его за направленную на меня ногу и откатился, чтобы он рухнул не на меня. Я снова кинулся к нему, упавшему, но меня оттащил Ромась. Не помню, как управился доктор с пьяным, но потом, оттирая пот со лба, он с уважением сказал мне:

– А ты ничего! У китайцев учился? Ничего, ничего…Истерики только многовато. Испугался?