Читаем Возвращение самурая полностью

Василий обещал присмотреться и прислушаться к настроениям и разговорам в своем управлении. Он понимал, насколько накалена обстановка, как просто сейчас устроить любую провокацию и сорвать такую хрупкую видимость перемирия.

* * *

Я чувствовал, в каком напряжении находился в то время мой герой, но и другая заплутавшаяся, одинокая детская душа не могла не волновать меня. И отложив на время рукопись, я вернулся к воспоминаниям Николая Васильевича Мурашова.

* * *

Каковы бы ни были мои детские мечты и планы, жизнь быстро подкорректировала их, наглядно показав мне, насколько они были далеки от реальности.

Начать с того, что при ярком утреннем свете город выглядел совсем иначе, чем во время моих ночных скитаний. Мальчик я был домашний, к тому же мама во время своей болезни не очень охотно отпускала меня от себя. Поэтому округу я знал плохо, да и боязнь быть пойманным и возвращенным толкала меня уйти как можно дальше… Словом, поиски той караулки, из которой спас меня военный доктор, заняли гораздо больше времени, чем я предполагал.

К тому же я не знал даже фамилии моего спасителя, и когда я наконец с великой радостью узнал то самое здание, которое разыскивал, мне пришлось затратить немало усилий, чтобы объяснить, кто я и кого мне надо.

В конце концов тот самый японский солдат, который в ночь смерти мамы поделился со мной лепешкой, вспомнил меня и вызвал ко мне русского унтера.

Лучше бы он этого не делал. Когда я наконец объяснил, кого я разыскиваю, унтер подкрутил усы, сказал многозначительно: «Ага!» – и, железной хваткой сжав мое плечо, велел позвать какого-то «старшого».

– Так что докладаю, ваше благородие, – лихо отрапортовал он явившемуся поручику. – Вот этот прибыл к дохтуру Мурашову, который сбегши в тайгу к красным хунхузам. Может, он тоже из ихних, из лесу?

Поручик оглядел меня с ног до головы и лениво процедил, ни к кому не обращаясь:

– Не похоже, что из лесу, – чистенький. А впрочем, черт их разберет. – И добавил: – Запри его в кутузку к этому, знаешь, давешнему. Вернется из обхода патруль – отправим обоих в контрразведку.

«Давешний» оказался веселым чернявым парнем цыганского типа и очень удивился моему появлению. Когда я рассказал ему свою историю, он сказал:

– Ну, конь каурый, ты и влип, малец. Этот твой доктор недавно с целым обозом медикаментов, возчиками и парой санитаров подался к партизанам. Они тебя за их связного, что ли, приняли? Вот, конь каурый, совсем уже обалдели – с детьми воюют!

«Конь каурый» – это у моего нового знакомца, видимо, была такая присказка, заменявшая ему, как я сейчас понимаю, более крепкие выражения. Я робко спросил у него, что такое контрразведка.

– Одно тебе скажу, конь каурый, контрразведка – это есть очень плохо. Понял? Мне-то ее не миновать, а вот тебя надо бы как-то отмазать…

Я со всей моей тогдашней наивностью поинтересовался, за что его хотят отправить в такое плохое место.

– Ты лучше спроси себя, за что тебя туда хотят упрятать, – расхохотался он. – А наше дело цыганское: коня я свел у казачьего есаула.

– Ан вот и сбрехал, – буркнул унтер, сунувший в этот момент в окно нашей кутузки две миски риса с соевым соусом. – За коня дали бы тебе шомполов и отпустили на все четыре стороны.

– Опять рис, конь каурый! – возмутился мой сосед. – Скоро пожелтею и глаза вкось пойдут. А насчет шомполов – это тебе, конечно, виднее. Небось за мальца медальку тебе отвесят?

– На кой мне медаль! Их благородие отпуск домой на три дня обещали – в баньке деревенской попариться.

– А где у тебя деревенька? – заинтересовался цыган.

– Небось в гости не позову. На Сучане, однако.

– Ах, на Суча-а-ане! – зловеще протянул цыган. – Тогда да, конечно… попаришься.

– А что? – встревожился унтер.

– Ты Шевченко такого слыхал?

– Это хунхуза, что ли? Того, что в тайге разбойничает со своей шайкой? Как же, от их благородия господина поручика много наслышаны. Мы его скоро спымаем.

– Сам ты хунхуз – бандит китайский. А Шевченко – партизанский командир. И сейчас там у него самые бои, на твоем Сучане. С легким паром, конь каурый!

Окошко в двери со стуком захлопнулось.

Управившись с едой, цыган сладко зевнул и улегся прямо на голом полу, подбросив под голову полу одежонки. Через несколько минут он уже спал, а я, уставившись на миску с недоеденным рисом, мучительно думал над тем, куда так неожиданно для меня подался доктор Мурашов, что ждет меня в контрразведке и за что сидит в кутузке цыган.

* * *

В зарешеченном окошке под самым потолком уже засинели вечерние сумерки, когда в двери брякнул тяжелый засов, в камеру, неся узел с моими пожитками, вошел давешний унтер с двумя японцами и мрачно скомандовал:

– Собирайсь!

– Нищему собраться – только подпоясаться! – снова в охотку забалагурил цыган, проводя пятерней по кудрявым смоляным волосам. – Айда, Николай! – И, присмотревшись к унтеру, с притворным участием спросил:

– А чего это ты, служивый, загрустивши? Ай с нами жаль расставаться? И щека у тебя вроде как подпухши? Зубы?

– Ага, в зубы, – все так же мрачно подтвердил унтер. – От их благородия в баньку подорожная. А все из-за тебя, цыганская ты морда.