Читаем Возвращение Короля полностью

Копошась как муравьи, орки торопливо копали глубокую траншею, кольцом охватывающую Город на расстоянии выстрела из лука. Когда траншея была окончена, ее заполнили огнем, хотя никто не видел, как он разжигался и поддерживался. Весь день продолжалась эта работа, а люди Минас-Тирита смотрели, не в силах помешать ей. Затем они увидели большие телеги, которые в сопровождении отрядов орков везли различные метательные снаряды. Из Города невозможно было достать их выстрелом и помешать этой работе.

Сначала осажденные смеялись и не очень опасались этих механизмов. Главная стена Города, очень высокая и толстая, была построена, когда еще помнили силу и искусство Нуменора: ее внешняя поверхность, подобно башне Ортанка, была гладкой, темной и твердой, не боялась ни стали, ни огня — казалось, ее невозможно разрушить, разве что сама земля содрогнется в конвульсиях.

— Нет, — говорили жители Минас-Тирита. — Даже если бы Неназываемый пришел сюда, Он не смог бы войти, пока мы живы.

Но другие сомневались:

— Пока мы живы? Но долго ли мы протянем? У Него есть оружие, которое привело к падению многие крепости с начала Мира. Голод. Дороги отрезаны. Рохан не придет.

Но машины использовались не для бессмысленных попыток пробить стены. Не простой капитан или оркский вождь руководил наступлением на величайшего врага Мордора, но могущество и ум самой Злобы. Как только с неимоверными криками, со скрипом веревок и колес были установлены большие катапульты, они начали швырять снаряды удивительно высоко, так что те пролетали поверху и с грохотом падали внутри первого круга городских укреплений. Большинство снарядов, благодаря тайному искусству, взрывались огнем, достигнув земли.

Вскоре возникла опасность большого пожара, и все, кто был способен, тушили огонь, вспыхивающий сразу во многих местах. Потом на Город обрушились другие снаряды, менее разрушительные, но не менее ужасные. На улицы Города посылались маленькие круглые снаряды, которые не взрывались. Некоторые люди побежали посмотреть, что это такое, и в ужасе громко закричали и заплакали: враг бросал в город головы тех, кто погиб в Осгилиате, в Раммасе или на полях. Страшно было смотреть на них: некоторые были разбиты и изуродованы, другие порезаны и порублены, но черты многих можно было разобрать и по ним судить, в каких мучениях они умирали. На всех было выжжено клеймо в виде лишенного век глаза. Часто случалось, что люди узнавали лица своих знакомых, хотя они были покалечены и поруганы, — тех, что недавно с оружием в руках гордо ходили по улицам, обрабатывали поля или приезжали на праздники из зеленых горных долин.

Впустую люди яростно потрясали кулаками в сторону врагов, толпившихся перед воротами. Те не обращали внимания на проклятия, да и не понимали здешнего языка, а их собственные хриплые выкрики напоминали вопли хищников или пожирателей падали. Но вскоре мало осталось в Минас-Тирите таких, кто мог бы бросить вызов врагам. У Темного Лорда было и другое оружие, более быстрое, чем голод: ужас и отчаяние.

Снова появились назгулы, и, по мере того как Темный Лорд разворачивал свои силы, их голоса, выражавшие лишь Его волю, наполнялись злом и ненавистью. Они кружили над Городом, как грифы, ожидающие своей доли — человечьего мяса. От их голосов сотрясался воздух. С каждым новым криком становилось все труднее их выносить. Наконец даже самые сильные воины стали падать на землю, когда скрытая угроза пролетала над ними, или останавливались, выронив оружие из онемевших рук, а разум их затягивала тьма, и они больше не думали о войне, а только об укрытии, о бегстве, о смерти...

На протяжении всего этого черного дня Фарамир лежал в Белой Башне, сжигаемый лихорадкой. Кто-то сказал, что он умирает, и скоро это повторяли все люди на стенах и улицах. Рядом с ним сидел его отец, молчал, смотрел на него и совершенно не интересовался обороной Города.

Никогда, даже в плену у урук-хай, не переживал Пиппин таких мрачных часов. Его обязанностью было ждать повелителя, и он ждал, по-видимому забытый, стоя у двери в неосвещенной комнате и стараясь справиться с собственным страхом. Хоббит смотрел, и ему казалось, что Денетор стареет на глазах, словно что-то согнуло его гордую волю и разрушает его строгий ум. Может, это было результатом горя и раскаяния. Пиппин видел слезы в этих глазах, никогда прежде не ведавших плача, и это было еще тяжелее, чем гнев.

— Не плачьте, повелитель! — запинаясь, пробормотал он. — Может, он еще поправится. Вы спрашивали Гэндалфа?

— Не успокаивайте меня колдунами! — ответил Денетор. — Надежды глупцов развеялись. Враг нашел его, и теперь приумножил свое могущество. Он видит все наши мысли. Все, что мы делаем, обречено на поражение. Я послал моего сына, не поблагодарив и не благословив его, послал в пекло, и вот он лежит с ядом в жилах. Нет, чем бы ни кончилась война, моя роль в ней сыграна, а дому наместников пришел конец. Низкие люди будут править последними остатками королевства, прячась в холмах, пока их всех не переловят.

К дверям подходили люди, звали повелителя Города.