Читаем Возвращение полностью

Два-три раза в год майор приглашал к себе владельцев конного завода и хирурга с женой из Дублина. Нельзя сказать, чтобы дочери майора были красавицами, но в них была порода и слова они выговаривали так, что всякая иная речь казалась вялой и растекшейся, как устье нашей речки или озерцо посреди поля. У них были темные волосы, темные глаза и обветренная кожа. Мисс Эми заплетала волосы в косу и укладывала короной на макушке, а мисс Люси смиряла свои непокорные кудри большими коричневыми заколками. Если барышням Коннор случалось кивнуть кому-либо из местных или полюбоваться чьим-либо малышом в коляске, новость мгновенно облетала весь приход, и те, кому не доводилось быть ими замеченными, чувствовали себя обойденными и страдали от зависти. С нами-то они здоровались; считалось даже, что у нас есть основания рассчитывать на большее, поскольку Конноры были нам в некотором роде обязаны. Отец мой разрешил им выгуливать своих собак на нашем поле, и почти каждый день мы видели, как дочери майора в белых макинтошах и с легкими желтыми тросточками в руках волокут мимо нас рвущихся с поводков громадных коричневых гончих. За домом сестры спускали их с поводков, и тогда наши овчарки, не выбегая со двора, заходились лаем, потрясенные, как мне казалось, самим видом этих безупречно породистых тварей. Барышни прогуливались мимо нас вот уже год, но ни разу не зашли, не заговорили с моей матерью, когда она шла им навстречу с пустым ведром из курятника или направлялась туда с кормом. Они молча кивали и шли дальше. С отцом они заговаривали, называя его Миком, хотя звали его на самом деле Джозеф, и шутили по поводу его охотничьих собак, ни разу не завоевавших ни приза, ни медали. Мать они игнорировали, и это ее обижало. Ей до смерти хотелось пригласить их в дом, чтобы они могли полюбоваться нашими безделушками и толстыми шерстяными коврами, которые она ткала зимой по вечерам и расстилала в дни, когда ожидались гости.

— Позову-ка я их в пятницу на чай, — сказала она мне. Мы решили, что приглашение должно быть неожиданным, потому что, пригласи мы их заранее, они скорее всего откажутся. Мы напекли пирожных, пирожков с мясом, приготовили бутерброды с яйцом и майонезом, с луком и без лука. Взбили сливочный крем и выложили в вазочку белую пену, сладко пахнущую кондитерской. Меня поставили на страже у кухонного окна. Завидев их вдалеке, я крикнула матери:

— Идут! Идут!

Она подобрала волосы, заколов их на затылке коричневым черепаховым гребнем, выбежала из дома и стала у калитки, облокотившись на верхнюю перекладину, будто любуясь видом или позируя фотографу. Я слышала, как она сказала: «Простите, барышня… вернее сказать, барышни». Она как-то неестественно выговаривала слова, с акцентом, который когда-то приобрела в Америке и который появлялся у нее всякий раз, как к нам приходили незнакомые люди или когда она ездила в город. Ей было явно неловко, словно она надела новое платье или туфли, а они ей не впору. Я видела, как барышни отрицательно покачали головами, потому задолго до того, как мать вернулась в дом, знала, что они не приняли приглашения и что стол, который мы с таким старанием накрывали, теперь покажется ей чистой насмешкой.

Она вошла напевая, стараясь показать, что ничего, собственно говоря, не произошло. Барышни Коннор пошли дальше. Собаки, спущенные с поводков, носились по полю, загоняя в лес перепуганных индюшат.

— А что мы будем делать с угощением? — спросила я.

Надевая передник, мать устало ответила:

— Отдадим работникам, наверное.

Можете себе представить, как она была удручена, если готова была отдать глазированные пирожные и красивые бутерброды работникам, которые, вернувшись с поля, без разбору набрасывались на все подряд.

— Не пришли… — сказала я растерянно, не зная, как вызнать у матери, чем же барышни Коннор объяснили свой отказ.

— «Мы никогда не едим между обедом и ужином», — передразнила она обидчиц с насмешкой и болью в голосе.

— Может быть, потом зайдут… — сказала я.

— Странные они, словно два башмака на одну ногу, — отозвалась мать, разрывая пополам старое полотенце. Выведенная из равновесия, она всегда затевала уборку: снимала шторы, драила полы или натирала до блеска деревянные стулья.

— Им только с Бешеным и водиться, — пробормотала она сердито.