Читаем Возвращение полностью

В городе мы навестили женщину, которой Мейбл подарила вышитый стеганый колпак на чайник, за это нас угостили двумя стаканами лимонада и пирожными со смородиной. Мейбл не скупилась на обещания. Она вызвалась вышить покрывало и спросила, какие у хозяйки дома любимые цвета и какие нитки — что куда важнее — она не может купить в городе. Всю дорогу, пока мы спускались с холма и шли по мосту, Мейбл икала. Темнело, деловито пели и трещали птицы. Каждой птичке на каждой ветке было что сказать. Мы шли мимо домов, и до нас доносилось позвякиванье ведер и тарелок, у одного крыльца горел фонарь — хозяйка кормила телят. Как только теленок приканчивал свою порцию, хозяйка отводила его морду в сторону, чтобы другой мог поесть. Телята, недовольные тем, что у них отобрали ведро, продолжали тыкаться в него носом и брыкаться. Мы были знакомы с этой женщиной, но не остановились, потому что Мейбл шепнула — опять она нытье свое заведет про молоко и новорожденных телят. Мейбл не любила деревню, душа ее была безразлична к пашням, закатам солнца и пейзажам. Ее раздражали лужи на обочине, озерца воды на заливных лугах, песни коростеля по вечерам и крик петуха на рассвете. Мейбл взяла меня за руку и сказала, что отныне я буду сопровождать ее во время прогулок. Она неловко опиралась рукой в перчатке на мою руку, а меня от этого прикосновения била дрожь. Нас ждали необыкновенные происшествия.

Случалось, перед нашим носом захлопывали дверь или нам не предлагали войти в дом. Но такие щелчки ровным счетом ничего для нее не значили: «деревенщина неотесанная», припечатывала она хозяев. Удача, как известно, приходит нежданно-негаданно, и вот на третье воскресенье мы очутились в удивительно радушном доме. Он стоял на отшибе, к нему надо было идти сначала бетонкой, потом проселочной дорогой, а потом — через ручей. Хозяйки — две девушки, приехавшие домой из Англии, — были бесконечно рады гостям. Они здесь месяц прожили, но уже рвались назад. Старшая, Бетти, была медсестрой, а ее сестра Мойра работала в магазине, и потому они были одеты как на модной картинке. Мы стали ходить к ним каждое воскресенье, зная, что их родители отправились в этот день к родне и они ждут нас. У нас дух захватывало, когда мы, сбросив башмаки и сняв чулки, перебирались через ручей; мы хрипло вскрикивали, но не столько от холодной воды, сколько чтобы предупредить Бетти и Мойру, что мы идем. Вода в ручье чистая, серебряная, на дне — камешки: одни — гладкие и круглые, другие — остроконечные. Девушки бежали на наши голоса вниз по склону навстречу нам и спрашивали с напускным ужасом, ледяная вода или нет. Они звали нас по имени, и это был самый счастливый и радостный момент наших встреч.

Сестры вели нас через кухню в гостиную, мимоходом отдавая распоряжение младшей сестре Норе поскорее поставить чайник. Гостиная была сумрачной, с красными рельефными обоями, мы чинно садились на жесткую, набитую конским волосом софу. Однажды я стала изображать наших новых знакомых, глухонемых, сестры пришли от моего паясничанья в восторг. В награду мне дали кусок кекса на кокосовом молоке, его привезли из Англии, на крышке жестяной коробки красовалась фигурка арлекина. Кекс был немного сухой, но зато необычный, не то что домашний. Мейбл провела языком по зубам, потом спросила, не осталось ли мяса, тогда Мойра сняла с одной тарелки точно такую же другую и показала оставленный Мейбл ланч.

— Ну ты даешь! — сказала Мейбл неожиданно с австралийским акцентом.

— Да ладно тебе, — отвечала Мойра беззаботно.

Мы развлекали их. Они обсуждали с нами фасоны, хорошо ли на них сидят платья, потом мы переходили в просторную кухню и танцевали ламбет-уок^[5] на полу из каменных плит. Танец наш то и дело прерывался взрывами смеха. Всякий раз кто-нибудь путал ногу и приходилось начинать сначала. Даже овчарка веселилась, неуклюже топталась вокруг нас под звуки старого, скрипучего граммофона. Мы по очереди исполняли роль дам и кавалеров и вели подобающие случаю беседы.