Читаем Возмездие полностью

Через час на поляне уже стояли две палатки, одна большущая, брезентовая, человек на десять, другая маленькая, нарядная, двухслойная. Между ними горел костер, на треноге висел котел, в котором начинала закипать вода.

—        Оленин, подай макароны!

Митя сидел на пороге палатки, пытаясь снять резиновую бахилу со стертой ноги. Лешка Семенов стоял возле рюкзака с едой. Но ему непременно хотелось заставить достать чертовы макароны именно его, Митю.

—        Сам возьми! — огрызнулся Дмитрий в его сторону.

—        Я не понял, ты чего? Тебе трудно, что ли?

—        Трудно, — ответил Митя, но, опять-таки не желая связываться, принес к костру пакет с макаронами.

—        Чего хромаешь? Ножку стер? Сидел бы дома.

—        Тебя не спросил!

—        Оленин, зайди ко мне! — раздался голос учителя.

Семенов насмешливо смотрел на Митю. Тот, согнувшись, скрылся в маленькой палатке.

—        Митя, что у тебя с ногой? Ты хромаешь?

—        Стер, Юрий Максимович.

—        Как же ты? Я же учил тебя обматывать.

—        Не знаю. Торопился утром.

—        Снимай обувь.

—        Да ну, Юрий Максимович. Я сам потом...

—        Снимай! — приказал учитель. — Я за тебя перед Мариной Борисовной в ответе.

Митя, смущаясь, начал разматывать портянки.

—        М-да, — оглядев прорвавшийся волдырь, произнес учитель. — Сиди ровно, сейчас рану обработаю.

Он извлек из кармана тюбик с мазью, выдавил на рану, осторожно накрыл марлевым тампоном и закрепил пластырем.

—        Ну вот. Эта мазь с барсучьим жиром. К утру все должно затянуться. Больше нигде ничего не стер?

—        Нет, Юрий Максимович.

—        Как ты вообще? Тяжело?

—        Нормально, — улыбнулся Митя.

—        А что у тебя за конфликт с Семеновым?

—        С чего вы взяли? Никакого конфликта. Все нормально.

—        Честно?

—        Ну! — честно глядя в глаза преподавателя, ответил Оленин.

Максимыч неожиданно привлек Митю к себе, поцеловал в лоб, произнес:

—        Ты молодцом! Не ноешь, не куксишься!

Митька прижался к нему, как щенок, едва сдерживая слезы благодарности и любви.

Полог палатки отодвинулся, в проеме возникла голова Гоши Юркова. Увидев Митю, Юрков остолбенел. Глаза в длинных ресницах выражали полнейшую растерянность. Митя отпрянул.

—        Обувайся, Митя, — спокойно проговорил Максимыч. — Гоша, что у тебя?

—        Я... У меня... Там ужинать зовут.

—        Прекрасно! Иду. Вылезай, Гоша! — неожиданно раздраженно прикрикнул он. — Мне же не пройти!

Голова Юркова исчезла.

—        Митя, обувайся и подходи! — через плечо бросил учитель и покинул палатку.

Еще через час отогретые пылающим костром, разморенные после неприхотливого, но сытного ужина ребята жмурились, глядя на потрескивающие поленья. Митя Оленин, перебирая струны гитары, тихонько напевал хрипловатым, ломающимся голосом:

—        Откроем музыке сердца, устроим праздники из буден, своих мучителей забудем, свой путь пройдемте до конца...

Ребята тихо переговаривались, некоторые уже дремали. Юрий Максимович слушал, не сводя с Мити блестевших влагой глаз.

Леша Семенов насмешливо и злобно поглядывал то на учителя, то на Оленина.

—        Дым-то какой, прямо до слез пробирает, — сказал Максимыч, поймав на себе его взгляд.

Он резко поднялся, чуть потянулся, сделал знак Мите. Тот оборвал песню.

—        Все, ребята, на горшок и спать! Подъем в семь утра. Семенов, распредели дежурных по огню. Ну, встали в кружок, гасим костер!

Угасающий уже огонь с шипением исчез под грудой угольков.

Ребята забирались в армейскую палатку, посередине которой стояла буржуйка. Возле нее лежала охапка дров.

—        Значит, так, — по-деловому начал Семенов. — Дежурный следит, чтобы огонь не погас. Дрова кидайте понемногу, чтобы до утра хватило. Дежурим по двое. Каждые два часа пересменок. Первый — я и Голубев. Дальше...

Мите досталось самое тяжелое время: с четырех утра, когда сильнее всего хочется спать. В шесть — пересменок, в семь — подъем. Самый разорванный сон. «Это он нарочно мне такое время выбрал, — думал Митя, раскладывая спальник. — Ждет, что я жаловаться побегу... Врешь, не дождешься!»

—        А где Гошка? — спросил кто-то из ребят.

—        Он в палатке Максимыча ночует.

—        Максимыч же объяснял, что одному в палатке нельзя ночевать, мало ли что... Лес все-таки. Одному спать нельзя...

—        Тем более Максимычу, — с отвратительной усмешкой проговорил Семенов. — Он-то точно один спать не любит... Он любит с мальчиками, — едва слышно добавил он.

Митя не успел ни о чем подумать. Ненависть с неведомой силой подхватила его, вышвырнула на середину палатки. Он накинулся на Семенова, повалил его, вцепившись в горло.

—        Не смей!! Не смей говорить о нем гадости!! Я убью тебя! — орал Оленин.

—        Митька, ты что?

—        Прекратите, вы пожар устроите!

—        Митька, отпусти его!

Полог палатки откинулся, Юрий Максимович рявкнул:

—        Прекратить!

Митя отпустил Семенова, который тут же отполз и закашлялся.

—        Что у вас происходит? Оленин, отвечай!

Митя молчал, тяжело дыша.

—        Семенов! Что произошло?