Читаем Вот они какие полностью

Потапка спал. Он не слышал, как плясали и выли над погребом дикие пурги и поземки. Не видел, как в лютые морозные ночи поднимались ввысь зыбкие столбы зеленого северного сияния. Медвежонок спал. Но вот издалека донеслось прерывистое дыхание весенних ветров, и зима, оставляя на кустарниках клочья грязноватого снега, повернула в просторы Ледовитого океана. Весенний ветер проник в погреб и защекотал медвежий нос.

Потапка чихнул и проснулся.

— Потап, ты ли это? — удивился Тюлькин, критически разглядывая большого, тощего медведя в дверях кухни.

Потапка внимательно взглянул на Тюлькина и ласково заурчал. Он вспомнил, как надо просить есть, но сейчас ласковое мурлыканье звучало страшновато. А когда, развеселившись, Потап добродушно толкнул Тюлькина, тот едва удержался на ногах.

Теперь Потап все чаще уходил в тайгу. Как он там гулял, чем развлекался, никто не знал. По ободранной коре деревьев было видно, что медведь поднимался во весь рост и чистил когти.

Он так же ласкался к людям, по-прежнему любил возиться, но Тюлькина, внимательно наблюдавшего за медведем, тревожило зеленое пламя, вспыхивавшее в медвежьих глазах во время борьбы. Тюлькин боялся, что придет час, когда Потапа придется убить. Могучий зверь, сам того не желая, мог натворить больших бед. И когда однажды Потап не вернулся из тайги, Тюлькин, несмотря на горечь разлуки, облегченно вздохнул. Казарма загрустила. Первое время солдаты надеялись на возвращение медведя. Но чем ярче светило солнце, чем зеленее становилось кругом, тем больше тускнела надежда увидеть Потапку.

В двух километрах от заставы чудесная долина. Там из скалистого обрыва выбивается горячий источник и образует небольшой ручей. Окруженная тайгой долина заросла шиповником. Случайно прорвавшийся ветер, покружившись, падает без сил на землю, одурманенный запахом розовых цветов. Вода источника обладает целительной силой, и поселковая больница поставила у ручья палатку для ревматиков.

В ней жил старик — главный бухгалтер из районного промхоза. Старика мучил ревматизм, и ему редко удавалось спокойно поспать. В одну из ночей его разбудил толчок в щеку. Зная, что в палатке он один, старик удивленно открыл глаза. В полумраке белой ночи он увидел, как кто-то на четвереньках пошел от его кровати. Кому пришло в голову так глупо шутить? — подумал он, неприязненно вглядываясь в незнакомца, и похолодел от ужаса. Незнакомец оказался здоровенным бурым медведем. Медведь подошел к столу и поднялся во весь рост. Покрываясь гусиной кожей, главбух смотрел, как страшный гость вылизывал банку сгущенного молока. Покончив с нею, медведь посопел над столом и, не найдя больше ничего, заслуживающего внимания, спокойно направился к выходу.

Забыв про ломоту в коленных суставах, старик перекрыл рекорды прославленных бегунов и влетел на заставу.

— Скорее! Скорей! — задыхаясь, прохрипел он. — Медведь на Горячем ключе!

Старика отпоили водой и, успокоив, заставили рассказать все, как было. Когда главбух в своем рассказе дошел до банки сгущенного молока, пограничники весело переглянулись:

— Да это же наш Потапка!

— Он, больше некому!

— Может, домой хотел наведаться?

Тюлькин и еще один солдат бросились к Горячему ключу. Им так хотелось хоть повидать Потапку.

Грузное медвежье тело проложило широкий след по цветущей заросли шиповника от палатки до опушки тайги. Лиственницы, обступившие долину, играли солнечными зайчиками, качая и подбрасывая их на хвойных лапах. Но чем дальше шли в глубь чащобы, тем угрюмее сдвигались почти сросшиеся мохнатые вершины. Впереди, меж стволов, зазеленела таежная болотина. Бледно-розовые цветочки брусники украшали замшелые пни. На светло-зеленом мху виднелись глубокие вмятины, оставленные медвежьими лапами. Тюлькин тихо присвистнул и передвинул фуражку с затылка на лоб. На мху явственно отпечатались следы не одного, а двух медведей. Потапка нашел себе подругу.

Улыбнувшись друг другу, пограничники повернули обратно. Когда они вышли на поляну, вслед по вершинам прошумел ветерок. Словно тайга, затаив дыхание, следила за людьми и только после их ухода облегченно вздохнула. И снова дремучее царство хвои, мхов и буреломных трущоб погрузилось в теплый покой летнего полдня. Только тихо колыхалась шелковинка порванной паутины да на болоте, там, где навсегда разошлись дороги человека и зверя, в свежие следы от сапог медленно набиралась рыжая вода.

Проснувшись, Митька сразу вспомнил, что сегодня воскресенье и отец обещал взять его на рыбалку. Он скатился с печки и выскочил в сенцы.

— Мам, а где папа?

— Хватился! — засмеялась мать. — Что ж, он тебя ждать станет? Будили-будили, а ты только мычишь, чурка чуркой.

— Мам, он на рыбалку ушел?

— Только ему и делов, что на рыбалке сидеть. Вон баня неконопачена стоит. Мох из лесу сам не придет.

— Значит, папка в лес поехал? А говорил, под Крутышки пойдем, там плотва стала брать. Это ты его в лес погнала, я знаю… — плаксиво тянул Митька, стараясь растравить себя на рев, чтобы хоть этим досадить матери. Но зареветь ему не удалось.