Читаем Восточный вал полностью

– Однако же мы поднялись.

Фюрер закрыл глаза и замер, как-будто прислушивался к внутреннему чутью.

– Мне самому порой не верится в это, Борман.

– Точно так же с трудом будет вериться и нашим потомкам, не говоря уже об историках рейха.

– Пока мы шли к вершине власти, мы были едины и убеждены в своих силах и своем предназначении. Так почему же сейчас, когда в наших руках вся Германия, половина Европы, в наших рядах столько подлости и предательства, столько неправды и неверия?! Предательства, предательства, вокруг одни предательства! Мириться с этим дальше нельзя. Может, все это время я был слишком мягок со своими врагами? Кто это из великих римлян сказал: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!»? Ведь сказал же кто-то.

– Кто-то сказал, из великих… – невнятно и растерянно пробормотал рейхслейтер.

– Так, может, я и в самом деле слишком поздно начинаю проявлять свою твердость? Если не так, то почему меня все ненавидят, но никто не боится?

– Это неправда, мой фюрер. Большинство германцев верит вам как фюреру и искренне уважает вас. Ненавидят лишь отдельные людишки, которым ненавистен порядок в стране, и которые все еще заражены иудейством или коммунизмом. Вы сами не раз говорили, мой фюрер, что в нашей борьбе «следует постоянно учитывать слабости и звериные черты человеческой натуры». Возможно, мы не всегда учитываем «звериную натуру» людей, которые окружают нас, особенно звериное нутро некоторых наших генералов.

– Это хорошо, что ты пришел сюда, Борман, а то мне уже становилось страшно находиться одному в этом каменном гробу, – Гитлер подхватился и нервно прошелся по отсеку. – Мне трудно находиться в этом склепе, Мартин. На меня давит вся та масса земли, что отделяет нас от неба.

– Знаю, мой фюрер. У вас характер Бонапарта, вы привыкли к открытому бою, к прямому вызову врагу, а вас постоянно загоняют в подземелья: здесь, в «Вольфшанце», в «Вервольфе» и во всех прочих ваших полевых ставках и резиденциях.

Фюрер выслушал его очень внимательно, и не скрывая своего подозрения. Он искренне был убежден, что его страх перед подземельем остается для Бормана тайной. Однако выяснять ничего не стал. Они молча осмотрели отсек, которому предначертано было стать подземной спальней фюрера. Здесь все было просто, как в солдатской казарме: кровать, с бронзовым «Распятием» у изголовья, столик, тумбочка, два грубовато сколоченных стула… Воистину, «умилительная, никого не сбивающая с толку простота», как иронично охарактеризовал ее недавно «гестаповский Мюллер».

– Однако я обязан привыкать, – проворчал Адольф и вновь улегся в постель.

– Нам с вами надо быть готовыми ко всему, мой фюрер.

Гитлер не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, и можно было подумать, что неожиданно уснул. Борман уже решил было тихо, крадучись, выйти из отсека, однако в ту же минуту фюрер пошевелился.

– Я снова слышу разрывы… – неожиданно произнес он.

Борман повел головой, словно бы принюхиваясь к происходящему вокруг, однако так ничего и не расслышал: в подземелье было тихо и неуютно, как в разграбленной гробнице.

– Да нет, пока что, вроде бы, вокруг нас тихо, – неуверенно как-то произнес он, словно бы, подпадая под гипнотическое воздействие голоса фюрера, терял возможность реально воспринимать происходящее.

– Ты не понимаешь, Борман: я уже слышу. Снаряды ложатся все ближе…

– Это верно, мой фюрер: снаряды ложатся все ближе. Для каждого из нас снаряды ложатся все ближе.

– Слава Богу, он пока еще не бредит! – облегченно вздохнул личный секретарь фюрера.

– Там, на поверхности, прямо над нами, уже враги. Они над нами, вокруг, среди нас… Везде враги!

– Они везде, – едва слышно пробормотал Борман, уже не рассчитывая на то, что будет услышан.

– Пали последние города, – погружался фюрер в бездну своих провидческих видений. – Погибли последние солдаты. В двери бункера громыхают прикладами. Ты слышишь их, Борман?

После каждой фразы Гитлера, рейхслейтер встревоженно вертел головой, и хотя никаких посторонних звуков до него не долетало, на вопрос фюрера с явным отчаянием в голосе ответил:

– Слышу! Отчетливо слышу, мой фюрер! – и был на грани того, чтобы и в самом деле услышать громыхание сапог, русскую брань и удары прикладами в дверь.

– Они уже идут!.. Они победили, а потому жестоки и беспощадны, как жестоки и беспощадны были бы мы сами. – Фюрер произносил все это медленно, безинтонационно, словно видел то, чего не мог видеть сам Борман, и устало, обреченно комментировал являвшиеся ему апокалипсические видения. – А ведь я всегда считал, что там, где есть мы, национал-социалисты, никому другому места уже нет.

Борман помнил это высказывание Гитлера, которое в тридцатые годы стало боевым девизом молодых германцев: «Там, где есть мы, нет места никому другому!».

– Враги всегда жестоки и беспощадны, – молвил он вслух, стараясь сохранять мужество. – А потому, главное заключается не в том, чтобы научиться выбирать врагов, а чтобы научиться беспощадно их истреблять.

Гитлер что-то пробормотал в ответ, и только теперь повернул голову так, чтобы видеть Бормана.