Читаем Восставшая Луна полностью

Саймон возник в один и тот же день сразу по всей Луне и, раз возникнув, уже больше не исчезал. Вскоре у него сыскались добровольные помощники; его стихи и сопровождающие их картинки, столь простые, что их мог нарисовать кто угодно, начали появляться в большем количестве мест, чем мы планировали изначально.

Стишки и карикатуры начали появляться даже внутри самого Комплекса, что никоим образом не могло быть делом наших рук; мы никогда не занимались вербовкой гражданских служащих Администрации. Но тем не менее не успело пройти и трёх дней с момента первого появления грубого стишка-лимерика, намекавшего на то, что причиной ожирения Надсмотрщика являются некоторые весьма непривлекательные привычки, как этот лимерик появился на наклейке вместе с карикатурой, подправленной таким образом, что у толстой жертвы, удирающей от вил чёртика, появились вполне узнаваемые черты Морта Бородавки.

Мы этих наклеек не заказывали и не печатали. Но они появились и в Луна-Сити, и в Новолене, и в Гонконге. Наклеены они были повсюду: в телефонах-автоматах, на столбах коридоров, в воздушных шлюзах, на перилах пандусов и ещё в сотне мест. Я сделал выборочный подсчёт и скормил Майку полученные данные. Он подсчитал, что в одном только Луна-Сити было расклеено свыше семидесяти тысяч подобных картинок.

Я не имел представления о том, что в Луна-Сити существует типография, готовая взяться за такую рискованную работу и располагающая необходимым для этого оборудованием. Я начал задумываться: а не существует ли ещё одна подпольная организация революционеров?

Стишки Саймона имели такой успех, что ни Надсмотрщик, ни шеф Охранки уже не могли позволить себе игнорировать его творческую деятельность, достигшую масштабов разбушевавшегося полтергейста.

«Дорогой Морт Бородавка, — гласило одно из посланий. — Пожалуйста, соблюдай осторожность от полуночи до четырёх часов завтрашнего дня. Люблю и целую. Саймон». И рисунок: рога и ухмылка. С той же самой почтой пришло ещё одно письмо — Альваресу: «Дорогой Прыщ, если Надсмотрщик завтра утром сломает ногу, вина будет твоя. Искренне твой, Саймон». И опять рога и ухмылка.

На самом деле мы не планировали ничего предпринимать. Мы всего лишь хотели, чтобы Морт и Альварес потеряли покой, — что они и сделали, а вместе с ними и их охранники. От полуночи до четырёх часов Майк с равными интервалами названивал по личному номеру охранника. Этот номер не был нигде зарегистрирован, и предполагалось, что он известен только людям из личного окружения Надсмотрщика. Майк звонил одновременно по номеру Надсмотрщика и одного из его людей, а затем соединял эти линии. Таким образом, ему не только удалось вызвать переполох, но и обрушить раздражение Надсмотрщика на головы его подчинённых — он просто-напросто отказался поверить в то, что они здесь ни при чём.

А затем нам крупно повезло — задёрганный до предела Надсмотрщик свалился с пандуса. Даже с новичками такое происходит не больше одного раза. В результате он получил растяжение — а это можно считать достаточно близким к тому, чтобы сломать ногу. Когда это случилось, Альварес находился неподалёку от него.

Мы постарались, чтобы Надсмотрщик и его присные надолго утратили сон и покой. Возможностей было достаточно. К примеру, распускался слух о том, что катапульта Администрации заминирована. Девяносто человек не в состоянии за считанные часы обыскать пространство, которое занимает катапульта протяжённостью в сотню километров; особенно если эти девяносто — полицейские, которые не привыкли к скафандрам и к тому же люто их ненавидят. Полночь в этот раз пришлась на новоземье — время, когда Солнце стоит высоко в небе. Миротворцы находились на поверхности гораздо дольше, чем позволяют санитарные нормы, и впервые за всю историю полка солдаты оказались на грани открытого бунта. Пока они заживо варились в своих скафандрах, им хватило времени на то, чтобы самим организовать целый ряд несчастных случаев. Один из этих несчастных случаев был со смертельным исходом. Интересно, упал тот сержант сам или его подтолкнули?

Стихи Адама Селена относились к разряду иной, более высокой поэзии. Майк предоставил их на рассмотрение профа и согласился с его литературно-критической оценкой (которая, я думаю, была положительной). Размер и рифмовка стихов Майка были безупречны, чего и следовало ожидать, поскольку Майк был компьютером, в памяти которого хранился весь словарный запас английского языка, и он был в состоянии в считанные миллисекунды отыскать необходимое слово. С чем у него дело обстояло плохо, так это с самокритикой. Однако проф быстренько исправил это, проведя критический разбор его стихов.