Читаем Воссоединенные полностью

— Это лекарство. И, сейчас, наконец-то, его хватит для каждого человека.

Человек на экране копошится в кейсе и, достав пробирку, снимает с нее колпачок и вытаскивает иглу. С мягкой решительностью опытного врача он вставляет иглу в трубку. Я задерживаю дыхание.

—Эта болезнь может выглядеть мирной, — объясняет Лоцман, — но уверяю вас — она смертельна. Без медицинского ухода органы быстро прекращают свою работу. Организм обезвоживается, и больной умирает. Болезнь может подкосить вас, но мы можем вернуть вас к жизни. Но если вы попытаетесь бежать — мы не гарантируем исцеления.

Порт гаснет. Но не замолкает.

Наверное, есть много причин, почему они выбрали этого человека на роль Лоцмана. И, должно быть, одной из них является его голос.

Потому что, когда Лоцман начинает петь, я останавливаюсь, чтобы послушать.

Это гимн Общества — та песня, которую я знаю всю жизнь, песня, которая не покидала меня в ущельях, песня, которую я не забуду никогда.

Слова льются медленно, печально.

Общество умирает, оно мертво.

По моим щекам текут слезы. Назло себе, я понимаю, что оплакиваю Общество, его кончину. Гибель того, что действительно охраняло некоторых из нас в течение очень долгого времени.

***

Восстание приказало мне ждать.

Но моему терпению пришел конец.

Я нащупываю дорогу по длинному подземному коридору, крошу попадающийся в руки зеленый мох, и удивляюсь тому, как густо и быстро пробиваются растения под землей. Каким-то образом, я прекрасно чувствую, куда должна идти, хотя страх преследует меня, не дает руке держаться за камни и заставляет чуять дорогу нутром.

Я не смогла найти Кая, поэтому пришла узнать, что известно архивистам. Возможно, они склоняются на ту или иную сторону — Общество или Восстание, — но мне кажется, что они, прежде всего, на стороне своих интересов.

Сегодня никто не прячется за своими полками, не погружен с головой в сделки. Архивисты и торговцы собрались в большой зале и оживленно переговариваются, разбившись на группы. И, конечно, самая большая группа образовалась вокруг главы архивистов. Наверное, мне придется долго ждать, прежде чем удастся с ней поговорить.

К моему удивлению, заметив меня, она сразу отделяется от собеседников, чтобы поговорить со мной.

— Значит, чума существует? — задаю вопрос.

— Эта информация не бесплатна, — улыбается она. — Мне следует попросить что-нибудь взамен.

— Я лишилась своих бумаг, — говорю я.

Выражение ее лица меняется, показывая неподдельное сожаление. — О, нет, — восклицает она. — Как?

— Их украли, — объясняю я.

Ее лицо смягчается. Она протягивает мне кусок белой скрученной бумажки, вынутой из нелегального порта архивистов. Оглядывая комнату, я обнаруживаю, что многие держат точно такие же бумажки.

— Ты не единственная, кто захотел узнать, существует ли чума, — говорит она. — Ответ — да.

— Нет, — выдыхаю я.

— Мы ожидали нашествия чумы задолго до того, как заграждения окружили зону безмятежья, — продолжает она. — Общество достаточно долго сдерживало болезнь, но теперь она распространяется. И быстро.

— Кто сообщил вам? — спрашиваю я. — Восстание?

Она смеется. — Слухи ходят и в Восстании, и в Обществе. Но архивисты научились быть осторожными с обоими.

Она показывает на бумагу в моей руке. — Для таких времен мы придумали специальный код. Мы использовали его долгое время, чтобы предупреждать друг друга о болезни. Это строки из очень старого стихотворения.

Я опускаю глаза и читаю.

Я крепче стискиваю бумагу. — Кто этот медик? — спрашиваю я, думая о Ксандере.

— Никто, — отвечает она. — Не имеет значения. Главное слово здесь — чума. В медиках нет ничего особенного. Она вскидывает голову. — А что? Кем, ты думала, он мог быть?

— Лидером Общества, — говорю я, страхуясь. Даже после всех моих контактов с главой архивистов, я не решаюсь рассказывать ей о Ксандере или Кае.

Она снова смеется. — Не существует никакого Лидера Общества. Всем заправляют комитеты чиновников из различных департаментов. Уверена, ты уже и сама обо всем догадалась.

Она права. Я догадывалась. Но странно слышать подтверждение своих подозрений. — Что тогда насчет чумы? — спрашиваю я. — В архивах должны быть какие-то сведения о ней.

— О, да, — подтверждает женщина. — Чума упоминается везде: в литературе, истории, даже в поэзии, как ты заметила. Но везде говорится об одном и том же. Люди умирают до тех пор, пока кто-нибудь не находит лекарство.

— Если каким-то чудом обнаружатся мои бумаги, вы скажете мне?— спрашиваю я. — Если кто-то принесет их на обмен?

Я уже знаю ответ, но его все равно тяжело слышать. — Нет, — говорит она, — Наша работа состоит только в том, чтобы подтверждать подлинность товаров и следить за ходом сделок. Мы никого  не заставляем давать отчет о принесенных товарах.