Читаем ВОСПОМИНАНИЯ полностью

Смотрю на него и думаю – этот пьяный дурак в самом деле может выстрелить из пистолета, за что погибать, и взял наперевес винтовку, бывшую у меня в руке. Думаю, вынет пистолет, так я его положу на месте – семь бед, один ответ. Пьяный-то он пьяный, а хорошо заметил, что винтовка направлена на него. «Ты чего, – говорит, – убери винтовку». – И к комбату: «Видишь деревню?» – «Вижу» (хотя из оврага никакой деревни не видно). «Взять ее»… – «Да у меня 50 человек всего». – «Все равно взять».

Приказ есть приказ, и пошли мы брать эту деревню, а это была Карпечь, сильно укрепленный пункт немецкой обороны. К вечеру заняли передовой немецкий окоп, очевидно, позиции боевого охранения, а вот дальше продвинуться не смогли. Людей осталось человек двадцать. В окопах этих нашли целые склады патронов и гранат. Решили быть здесь до утра и готовились к отражению контратаки. У нас был один станковый пулемет, немного наших гранат и наши винтовки с небольшим запасом патронов. В «резерве» – немецкие винтовки и к ним предостаточно боеприпасов. Стало уже совсем темно. Расположили людей и решили проверить, есть ли кто справа и слева от нас.

Взяв старшину роты, я направился на правый фланг. Темно, хоть глаз выколи. Идем молча, прислушиваемся, ведь каждую минуту можем нарваться на противника. Отошли метров на 80, и вдруг пулеметная очередь трассирующими пулями и трасса прямо на нас. Бросились на землю. Лежим и ждем следующую очередь, а ее не последовало. Не знаю, то ли немецкий пулеметчик заметил наши силуэты на фоне неба, то ли просто дал очередь, но наступила тишина. Ну что, старшина, пойдем дальше?

Поднялся я, а старшина лежит. «Вставай», – он лежит. Наклонился к нему, потормошил, а он неподвижен. Пощупал пульс – нет его. Расстегнул шинель, куртку, просунул руку к груди, биение сердца также не прощупывается. Убит наповал, даже не вскрикнул. Ну что делать? Прошел еще немного вперед, никого нет, и повернул назад, еле нашел занятые нами позиции. С левого фланга также не оказалось никого. А немцы светят ракетами и явно замышляют нас атаковать. Вот в это время поступило приказание нам отойти в овраг, из которого мы наступали. Оставив пулемет для прикрытия отхода, мы почти всей группой тихо отошли метров на 100, залегли и дали знать пулеметчикам на отход, в случае надобности прикрывая их своим огнем. Появился в тылу комсорг полка, нарвался на меня: «Почему отходите, кто приказал? Не сметь, давай вперед».

Нервы и так напряжены, только что потерял старшину, а этот пшют выламывается, да еще приказывает, не имея на это права. И послал я его подальше, и предупредил, чтобы убирался потихоньку, пока не получил пулю в лоб. Он взъерепенился, но куда-то исчез. В конце концов пришли мы в овраг и там досидели до утра. А утром две дивизии, вернее, остатки двух дивизий вновь начали наступление на эту Карпечь.

Наш полк перебросили левее того места, где мы находились, и нам пришлось наступать по заминированному полю. Немцы, очевидно, в спешке минировали подходы к Карпечи, – противотанковые мины (тарелочные) лежали довольно густо, но не замаскированные, а противопехотные между ними. Во всяком случае, на этом заминированном участке нельзя было залечь и делать короткие перебежки, т. е. то, что в какой-то степени спасает от огня противника. Пришлось преодолевать это минированное поле под сильнейшим огнем на одном дыхании бегом.

Саперы успели проделать два прохода для танков, и мы за двумя танками ворвались в эту Богом и людьми проклятую Карпечь.

Первыми ворвались туда 7 человек, в основном командиры, и начали мы выбивать гранатами, а то и просто словами, когда гранаты кончались, засевших в подвалах, укрытиях, блиндажах немцев. Хорошо, что успели подойти наши подразделения, а то мы совершенно остались без боеприпасов, и нас могли взять голыми руками.

Очистив Карпечь и заняв траншеи по ее западной окраине, начали приводить свои подразделения в порядок. Людей осталось очень мало. У меня в роте я насчитал человек 15 и ни одного командира взвода. Политруков также не было.

За взятие Карпечи нас (7 человек комсостава) наградили, выдав каждому по 300-400 граммов сахара. В условиях Керченского фронта эта награда в то время значила больше любого ордена.