Читаем Восход Эндимиона полностью

– Разве тогда не должно быть холоднее? Это же почти вакуум.

– Не на газовом гиганте, – снисходительно ответил комлог. – Оранжерейный эффект создает термический слой, нагревая нижние слои стратосферы до почти приемлемой по человеческим меркам температуры. На расстоянии в несколько тысяч метров температура может то повышаться, то существенно понижаться.

– Несколько тысяч метров, – повторил я. – Сколько до вакуума и сколько под нами?

– Неизвестно. Можно экстраполировать, что отношение экваториального радиуса планеты к верхним слоям атмосферы составляет приблизительно семьдесят тысяч километров, а толщина слоя кислорода, азота и углекислого газа – от трех до восьми тысяч километров относительно двух третей расстояния до гипотетического центра планеты.

– От трех до восьми тысяч километров, – тупо повторил я. – Где-то пятьдесят тысяч километров над поверхностью…

– Приблизительно, – уточнил комлог. – Следует отметить, что при подобном давлении на поверхности молекулярный кислород металлизируется…

– Ага, – перебил я. – Пока хватит. – У меня было такое ощущение, что меня вот-вот стошнит.

– Должен указать на аномалию. Цветовая окраска слоисто-кучевых облаков указывает на наличие моносульфида аммиака или полисульфидов, хотя на уровне апотропосферы должны существовать лишь аммиачные облака, тогда как водяные облака должны формироваться при давлении не выше десяти атмосфер, поскольку…

– Хватит, – сказал я.

– Я указываю на это потому, что здесь имеется любопытный атмосферный парадокс…

– Заткнись, – не выдержал я.

Когда солнце зашло, стало холодно. Этот закат я буду помнить до самой смерти.

Высоко-высоко надо мной куски голубого неба потемнели до гиперионской сочной ляпис-лазури, а потом стали темно-багровыми. Когда небо вверху и бездна внизу потемнели, облака вокруг сделались ярче. Я говорю «облака», но этим словом не передашь всего того великолепия, которое я видел. Я вырос среди бродячих пастухов и торговцев на пустошах между Великим Южным морем и плато Пиньон, потому могу судить, ибо знаю, о чем говорю.

Высоко надо мной перистые кучевые и ломаные слоисто-кучевые облака ухватили закатные лучи и окрасились в различные оттенки розового – с лиловой каймой и золотистым фоном. Я словно очутился в храме с высоким розовым сводом, опирающимся на тысячи колонн – скоплений облаков, – основания которых терялись в бездне, в сотнях тысяч километров внизу. И каждая такая колонна светилась изнутри, отражая солнечные лучи, пробивавшиеся из разрывов на западе. Эти лучи словно воспламеняли облака, будто они были из какого-то горючего материала.

«Моносульфид или полисульфиды», – сообщил комлог. Какая разница? Из чего бы эти облака ни состояли, закат и вправду воспламенил их своими багряными лучами. Алые полосы, кроваво-красные облачные подвески, розовые скопления на фоне золотистого свода, словно мышцы и нервы человеческого тела, и белые верхние слои – настолько белые, что можно ослепнуть, глядя на них; казалось, это струятся вокруг бледных лиц золотистые пряди волос. Свет стал настолько ярким, что у меня на глазах выступили слезы, а потом сделался еще ярче, если такое вообще возможно. Между облачными колоннами пролегли сверкающие лучи божественного сияния, освещая одни и погружая в тень другие, проходя сквозь облака льда и пелену дождя, рассыпая сотни обыкновенных радуг и тысячи двойных и тройных. От лиловой бездны поднялись тени, заслоняя собой клубящиеся колонны. Правда, поначалу они принесли не сумерки и не тьму, а лишь легкое затенение – ослепительно золотой цвет стал бронзовым, ослепительно белый – кремовым, затем приобрел оттенок сепии, а кроваво-алый сделался цвета запекшейся крови или ржавчины, после чего стал цветом осеннего заката. Корпус каяка больше не мерцал, парус уже не ловил свет. Тени медленно поднимались все выше – им потребовалось, наверное, не меньше получаса (впрочем, я был слишком поглощен зрелищем, чтобы сверяться с комлогом), чтобы достичь неба; когда они легли на свод облачного храма, почудилось, будто в храме притушили огни.

В общем, чертовски потрясающий закат.

Я помню, что моргнул. Игра света и тени в сочетании с клубящимися облачными массами привела меня в легкое замешательство. Подступившая темнота обещала отдых глазам. Но тут засверкали молнии и вспыхнуло северное сияние.

На Гиперионе северного сияния не было и в помине – а если и было, я никогда его не видел. Но на Старой Земле мне довелось наблюдать его – на полуострове, где когда-то находилась Скандинавская республика (я тогда как раз облетал на катере планету). Помнится, тогда у меня по коже побежали мурашки, а огни сверкали и плясали на северном горизонте точно прозрачное платье призрачной танцовщицы.