Читаем Восемь минут полностью

Старуха не различала дни. Время текло в ее восприятии сплошным потоком, и в нем, подобно подводным течениям, неразделимо переплетались те не поддающиеся определению субстанции, которые принято называть прошлым, настоящим и будущим. И, тоже подобно подводным течениям, субстанции эти отличались друг от друга разве что температурой и скоростью движения. Так что колебания настроения, которым была подвержена Старуха, являлись следствием изменения температуры и скорости, и изменения эти умел считывать с точностью высокочувствительного прибора только Старик. Он давно понял, что состояние духа Старухи лучше всего поддается регулированию посредством пищи и способа ее приготовления. Люди, которые иной раз возникали около них, чаще всего неправильно понимали эту Старухину особенность: фантазии у них хватало лишь на то, чтобы связать ее поведение с чисто животной жаждой насыщения. Старик же прекрасно знал, что чувство времени у Старухи прочнее всего связано со вкусовыми ощущениями. Так что, чем с большей жадностью она ела, тем интенсивнее было в ней течение времени. Но если она совсем отказывалась принимать пищу, это точно так же означало, что поток времени ускорился. Поскольку в сознании Старухи один день не отличался от другого, то традиционный обычай праздновать день рождения становился пустой и глупой формальностью. Однако Старик — хотя это для обоих было обременительно — никогда не вмешивался в ход событий, терпеливо дожидаясь, пока посетители совершат необходимые ритуальные действия и, довольные собой, уйдут восвояси. Лишь после этого он принимался за приготовления к празднованию. На этот раз он решил сварить сливовое повидло. Для осуществления этого смелого плана и времени требовалось больше, чем обычно, да и хлопот хватало; к тому же он заранее тревожился, зная, каковы бывают последствия поедания сливового варенья. Но Старуха сливовое повидло обожала, и едва ли существовала для нее большая радость, чем откусить кусок хлеба с маслом, намазанный сверху еще не остывшим повидлом. Сначала Старик собирался сам купить необходимое количество слив. Донести их ему было бы нетрудно, поскольку повидла он хотел сварить лишь одну порцию. Но он не решился оставить Старуху дома одну, и в конце концов попросил купить сливы женщину, которая регулярно приходила в квартиру. Разумеется, он не сказал, для чего ему сливы; а того, что она сама догадается из его объяснений, он не особенно опасался. Она, наверное, в жизни не варила повидло. Тем не менее он как бы между прочим сообщил ей, что сливы лучше купить некрупные, почти перезрелые, чуть подвядшие около ножки. Время покупки Старик рассчитал правильно: он догадывался, что перед приготовлением повидла сливы должны еще несколько дней лежать на блюде, чтобы дозреть до кондиции. Потом он выбрал день, когда риск появления какого-нибудь посетителя был минимальным. Старуху он перед вечером основательно выгулял на балконе, потом купал дольше обычного, так что, когда он ее уложил, она сразу погрузилась в глубокий сон. И Старик спокойно взялся за дело. Он тщательно промыл сливы, даже стер с них беловатый налет, вынул косточки и сложил ягоды в высокую кастрюлю. Он рассчитывал, что к раннему утру повидло будет готово и даже успеет немного остыть до завтрака, чтобы, когда Старуха проснется, его уже можно было есть. Ночь была жаркой, душной. Распахнув балконную дверь, засучив рукава рубашки, он сидел у плиты и, думая о всякой всячине, помешивал медленно густеющую массу. Город вскоре тоже совершенно затих; тишину в кухне нарушало только пыхтенье кастрюли. В темно-синем проеме балконной двери беззвучно качались черные пятна крон — прямо-таки вечерняя идиллия в какой-нибудь загородной летней кухне. Вдруг он увидел, что по руке его, лежащей на коленях, ползет оса. Рука Старика между запястьем и локтем выглядела так, словно плоть на ней выложили мокрыми облатками. На тонкой, почти прозрачной, как синтетическая пленка, коже черно-желтая оса казалась яркой, будто светилась изнутри. Оса ползла прямо, время от времени подрагивая крылышками, на которых можно было различить едва заметные прожилки. Старик, не шевелясь, с тихой улыбкой наблюдал за насекомым. Другой рукой он продолжал помешивать повидло — и, видимо, на какую-то секунду перевел взгляд на кастрюлю: во всяком случае, в следующий миг оса бесследно исчезла. Улетела, должно быть, подумал Старик, продолжая мешать повидло… Ночь подошла к концу; уже рассвело, когда Старуха вдруг появилась в дверях кухни. Старик, наверное, все-таки задремал ненадолго: взлохмаченную со сна Старуху он увидел, когда та уже стояла на пороге. Она возбужденно принюхивалась к свежему, чуть терпкому аромату — и до самого завтрака ни за что не хотела уходить из кухни даже на минуту. Старик закрыл балконную дверь, надел на Старуху халат, причесал ее, поправил у нее на шее бусы, которые она каждый вечер, ложась спать, обязательно надевала на себя. Старуха сидела за кухонным столом, выпрямив спину, с почти торжественным видом, и внимательно следила за действиями Старика. Через некоторое время Старик переложил готовое повидло в блюдо, разровнял его тонким слоем и выставил блюдо на широкие перила балкона, остывать. Потом неторопливо и аккуратно накрыл на стол; можно было приступать к праздничному пиру. Откусив кусок булочки, намазанной маслом и покрытой полупрозрачным, рубинового оттенка, слоем еще теплого варенья, Старуха засияла от счастья. Именинный завтрак получился точно таким, каким его задумал Старик; если бы он не следил с таким вниманием за тем, как предавалась радости Старуха, он бы избежал и той неприятной интермедии, которая имела место, когда поглощались первые куски. Дело в том, что было кое-что, к чему он не мог привыкнуть. Старуха, даже во время будничных приемов пищи, отдавалась еде всем своим существом, с какой-то животной ненасытностью. Не успев еще проглотить полупрожеванный кусок, она широко разевала рот и запихивала туда новую порцию. В такие моменты Старик старался на нее не смотреть. Конечно, он мог бы пересесть на другой край стола, чтобы не сидеть напротив; однако такая возможность даже не приходила ему в голову: ведь они всегда сидели так, а не иначе. Однако иной раз, забывшись, он не успевал отвести взгляд от Старухи — и с ужасом видел раздавленную вставными зубами, перемешанную со слюной, медленно переворачиваемую в полости рта пищевую массу, похожую на густую, свежую блевотину. В то утро он пострадал не из-за своей рассеянности, а из-за радостного волнения, с которым он наблюдал Старухино счастье. Повидло, будто деготь, размазалось по языку Старухи. Когда взгляды их встретились, Старуха, благодарно улыбаясь ему, испачкавшись до кончика носа, как раз заталкивала в рот половину густо намазанной булки.