Читаем Восемь минут полностью

Мыться Старик не любил. Он считал, что это совершенно ненужное времяпрепровождение — два-три раза в день по десять-двадцать минут стоять на металлическом эмалированном поддоне, в облаке пара, перехватывающего дыхание, поливая себя жесткой, известковой водой, хлещущей из ржавых труб. Определенные части тела он, естественно, мыл ежедневно, но лишь теплой водой. Ощущение скользкой мыльной пены ему тоже не нравилось. Если иногда он все-таки намыливал тело, то долго не мог смыть с кожи жирную слизь: она въедалась в поры, загустевала там и закупоривала их. Его коже, и без того сухой, скверная водопроводная вода и мыло с намешанной в него всякой химией были только во вред. Хотя кремы для кожи и лосьоны всегда вызывали у него отвращение, в последнее время он вынужден был пользоваться ими все чаще. Когда по утрам он по старой своей привычке тер сухой ладонью все тело, из-под руки иной раз, словно пыль, сыпались частицы высохшей кожи. На лице же, особенно в складках — например, возле крыльев носа, — появлялись настоящие чешуйки, которые, если их не смазывать, воспалялись, вызывая неприятный зуд, или, полностью высохнув, отваливались. Кромки же желтоватых пластинок врастали в кожу так, что их приходилось отдирать ногтями, а новый слой кожи под ними смазывать влажным кремом. Словом, утром, после сна, Старик обычно лишь чистил зубы и мыл ноги; ну и еще ополаскивал нижнюю часть тела спереди и сзади. Чистя зубы, он, как правило, мог довольно точно определить свое общее физическое состояние на этот день; об этом свидетельствовало количество крови, которое он выплевывал с водой, полоща рот. Десны его, хотя и слабели, однако еще удерживали передние зубы, да и кое-какие из коренных, оставшиеся между коронками и мостами. Однако полость рта чувствительно реагировала на любые, ощутимые или незаметные, внешние и внутренние, изменения, будь то погода на улице, температура в квартире или общее самочувствие Старика. В неблагоприятные дни передние зубы во рту шатались, словно у мальчишки-первоклассника, и в раковину, чистя зубы, он выплевывал воду пополам с кровью. Если он вставал попозже и погода на улице была потеплее, кровь окрашивала только щетинки зубной щетки. Но бывало и так, что десны начинали вдруг кровоточить среди дня, без всякой явной причины. Он отчетливо чувствовал, как размягчаются, теряют упругость десны, как начинает сочиться между зубами кровь. В последнее время Старик все чаще принимал душ, потому что у него изменился запах тела. Его это не удивило: нечто подобное произошло уже со Старухой. Запах был несильный, но совершенно не похожий на тот, к которому он привык. Сначала Старик подумал: новый запах откуда-то принесла Старуха. Он даже нюхал потихоньку ее одежду; потом решил, что собака зарыта, скорее всего, в каком-нибудь новом стиральном порошке или средстве ухода за кожей. Однако скоро обнаружил, что запах исходит просто от кожи, даже свежевымытой. Это не было зловонием, просто — другой запах, и лишь в редких случаях приятный. Он и собственный изменившийся запах обнаружил сначала на коже Старухи. Запах исходил не от оставшихся на нижнем белье следов мочи или кала, не от желтоватых, пораженных грибком ногтей, не от остатков пищи во рту, не от слабо закрывающегося заднего прохода, не от выделений, скапливающихся иногда в углах глаз. Может, это и не запах был вовсе, а лишь сочетание неких ультратонких частиц, которые можно было воспринять только обонянием. Во всяком случае, Старик отчетливо его ощущал — и уверен был, что его чувствуют и другие. И тщетно пытается он удалить его водой, мылом, заглушить другими запахами. Этот запах окончательно и бесповоротно принадлежал ему и распространялся все быстрее, цепляясь за каждый отдельный атом воздуха, отягощая, затрудняя, парализуя дыхание.