Читаем Ворон на снегу полностью

Мы, заняв круговую оборону, ждали. Чего ждали? Неизвестно чего. Путь к лесу преграждали рвущиеся мины. Старший лейтенант послал туда, к лесу, свою машину – проскочить на большой скорости с каким-то заданием. Сержант Серёгин чуть ли не с места взял предельную скорость, он, делая на поле зигзаги, проскочил до опушки. Но лесная опушка, должно, была пристрелена с немецкой точностью. И машина была накрыта мгновенно – когда осела поднятая, взвихренная земля, то я уж не увидел никакой машины. Командир роты старший лейтенант Плинтух поднёс к глазам бинокль. Потом он обнажил голову. Всё ясно. Жалко сержанта Серёгина. К таким ситуациям невозможно привыкнуть: вот только, минуту назад, был сержант, кряжистый, полный сил и здоровья парень, а уже нет его. Никакой тревоги не читалось на его лице по поводу того, что с ним вот случится. Когда он поехал, я видел его глаза: сосредоточенная уверенность, больше ничего.

Мы сидели в западне. С одной стороны пристреленный лес, с другой стороны – гребень земли, размытой ручьём. Окопчик я себе соорудил так, что обозрение было только впереди и слева, а с другой стороны никакого обозрения, взгляд упирался в земляной гребень, по которому между нависающих плетей дикого винограда шмыгали жёлтые в крапину ящерицы. При круговой обороне я не мог тут подобрать себе более выгодной позиции. Мешал вот этот обрыв.

Если учесть, что у моих соседей был такой же половинчатый обзор, то, получалось, круговой обороны у нас не было, а, по сути, было просто сидение почти вслепую. Если те враги, которые нас сюда загнали, не дураки, а они наверняка не дураки, то они быстро сообразят, что с нами надо сейчас сделать – забросать сверху гранатами. Увидеть же, как враг приблизится по склону, нам невозможно. И оборониться не успеем.

Предчувствия конца, однако, нет в сердце. Я даже позволяю себе отвлечься от горестного настроения. Впрочем, это от меня не зависит – позволяю я себе или нет. Голова сама собой думает о том, что ей взбредёт: так, разные пустяки лезут. И глаза проявляют свой интерес независимо от моего настроения – успевают следить за ящерицами. Эк, какие вёрткие зверушки! Одна ящерица, разрисованная в оранжево-серую клеточку, серебристая острая мордочка, – спустилась по ветке над головой солдатика и, зависнув, изучает, определяет, на сколько этот солдатик опасен для её жизни. Выходит, совсем не опасен.

Но ведь предчувствия конца не было и у сержанта Серёгина. Он даже не выкурил папиросу, какую дал ему старший лейтенант Плинтух, а заткнул себе за ухо, под пилотку: дескать, после искурю.

Искурил!

Командир роты оценивал критичность ситуации лучше. И я потому скоро оказался в положении ящерицы, только не той, которая висела на ветке над моей головой, а той, которая ползала по земляному откосу. Впереди полз сам старший лейтенант, я, следуя за ним, мог рассматривать каблуки его трофейных немецких сапог с подковками. «А рядовым-то запрещено ходить в немецких сапогах», – подумал я некстати. Рядом полз солдат Мутренин, по-лагерному Мутря, он полз интересно: зад оттопыривал так, что по нему мог резануть пулемёт, а голову вжимал в травяной покров, будто намеревался врезаться в землю, как сошник плуга, отчего мелкие коренья, горько пахнущие полынью, царапали ему в кровь щёки. Вот бегемот! Ведь всех учили, как передвигаться по-пластунски. Он что, забыл, что ли? Я достал его штыком, он повернул голову ко мне, глаза его были испуганы. «Ты что?» – спросил он. Я рукой показал ему, какую часть тела надо прижать, он, должно, не понял и продолжал ползти также. Я ещё достал его штыком, он снова повернул голову, теперь в напряжённом взгляде была злоба. «Жопу убери, дурак!» – сказал я. На нас обратил внимание старший лейтенант, оглянулся, не поднимая головы. Он был раза в два старше нас, умел держать свои эмоции, лицо его оставалось спокойным, более спокойным, чем когда мы ехали в машине.

Потребовалось проползти до широкого куста, чтобы иметь достаточную зону обозрения. До хутора оставалось недалеко, у изгороди паслась чёрно-белая корова, над крышей летали голуби.