Читаем Вопреки искусству полностью

Я влюбился в первый раз, в мальчика с третьего этажа, младшего из пяти братьев. Мы называли их братьями Соре. Сначала я думал, что они цыгане: смуглые и темноволосые, они вечно ходили грязными, в ношеной одежде с чужого плеча. Когда я входил с кем-то из них в лифт или просто проходил мимо, то чувствовал запах мочи и грязи, от них воняло. От всех, кроме него, самого младшего, Хельге, от него не воняло, но пахло приятно — однажды он набросился на меня, и я ощутил этот запах, приятный запах земли, кожи и волос. Черты его лица были женственными, а большие карие глаза и тонкие изогнутые брови делали его взгляд живым и открытым, сейчас я назвал бы подобный взгляд меланхолическим, но тогда он лишь вызывал во мне какое-то беспокойство. Черные вьющиеся волосы постоянно падали ему на лицо, и он то и дело пытался сдуть их. Темной гривой волосы падали ему на плечи и спину, обтянутую вечной джинсовой курткой. Он носил узкие брюки и старые ботинки с развязанными шнурками, волочащимися по земле. Ходил он быстро, широким шагом, будто куда-то торопясь, но заняться ему было нечем, и он в одиночестве бесцельно слонялся по улице, нарываясь на неприятности. Если ничего не происходило, то он сам что-нибудь придумывал — взламывал подвальный замок, поджигал почтовые ящики или мочился в лифте, по-моему, всё это были его проделки, я знаю. Стараясь не приближаться, я постоянно следовал за ним. В нем было что-то опасное, животное, он дрался словно зверь. Когда на него нападали, он кусался или вцеплялся нападавшему в волосы как девчонка, он царапался и махал кулаками, пинался и плевался, но победить его было невозможно, он никогда не сдавался. Порой он кидался на человека без предупреждения, словно что-то внутри у него взрывалось или лопалось, он яростно бил в пах и в живот, старался ударить ногой по голове и не отставал, пока противник не валился мешком на землю. И тогда казалось, что Хельге сейчас набросится на жертву и зубами перегрызет ему сонную артерию. Не знаю, что толкало его на это — дикая ярость или инстинкты, а возможно, какая-то скрытая травма, возможно, его искалечили братья. На улице его побаивались и старались держаться подальше, обычно он гулял один или стоял на площадке перед магазином. Магазин не работал, но справа на площадке была телефонная будка, справа от ступенек, ведущих к магазину. Хельге стоял и курил. Он докуривал «бычок», который подобрал на улице. Я увидел, как он зашел в телефонную будку, а потом вышел и снова зашел. Поднял и опустил трубку. Я как раз выходил из автобуса, возвращался из школы танцев. Меня записали туда против моей воли. Я ходил туда дважды в неделю. По вторникам и четвергам. Меня заставляли обуваться в черные лакированные ботинки и натягивать матросский костюмчик, который я прятал под толстым пальто. На голове у меня была черная меховая шапка с ушами; их можно было завязать поверх шапки, а можно было затянуть под подбородком, если стояли холода. Был ноябрь, было холодно. На следующий день мне исполнялось тринадцать. Мы были ровесниками и учились в параллельных классах. Он стоял и мусолил во рту окурок. «Монеты есть? — спросил он. — Мне надо две кроны». Я пошарил в карманах. Пусто. Только одна купюра, которую нельзя вытаскивать, но бумага зашуршала. «У тебя что, бумажка есть?» Я покачал головой. «Нет. Нету у меня никаких денег», — соврал я. Он молча стоял и смотрел на меня. На лгуна. «У тебя все равно нет сдачи», — сказал я. Он рассмеялся, поперхнулся дымом и закашлялся. «У тебя что, сотня?» Я покачал головой. «Значит, десятка, — решил он, — одолжишь мне ее до завтра?» — «Не могу, — ответил я, — не моя». — «А чья?» — не отставал он. Я промолчал. Ответить я не мог. Я не мог сказать: «Мамина». Я не мог сказать: «Я обещал вернуть эти деньги маме». «Если ты не знаешь, чьи деньги, значит, они мои, — быстро решил он, — давай сюда», — потребовал он. Я приготовился: я знал, что он нападет. Глянул по сторонам, но вокруг никого не было. Свет в окнах, свет на одиннадцатом этаже, я решил сбежать. Едва я приготовился дернуть с места, как он накинулся на меня. Обхватил меня и попытался свалить с ног. Я удивился, до чего нежно он сжал меня. Видимо, ему казалось, что сладить со мной будет легко. Вцепившись в меня, он потянул вниз, но я оттолкнул его. Тогда он изо всех сил боднул меня головой в грудь, я упал на спину, но повалил и его, подмяв под себя, уселся на него верхом, схватил его за руки и попытался удержать их. В ту же секунду он зубами вцепился мне в пах. Он укусил меня, и сквозь брюки я почувствовал хватку его зубов, меня пронзила жуткая боль, я завопил и что было сил ударил коленом по впившимся в меня зубам. Его голова ударилась об асфальт. Это вышло у меня почти случайно, но он, наверное, потерял сознание, а я продолжал колотить его по лицу. Хельге лежал с закрытыми глазами и не сопротивлялся. Я все молотил его головой об асфальт и никак не мог остановиться. Потом вдруг я заметил кровь на его виске и волосах, кровавые пятна на асфальте. Я ослабил хватку и поднялся. А он по-прежнему лежал, и тогда я по-настоящему испугался, побежал к подъезду, запрыгнул в лифт, а затем вбежал в квартиру и позвал отца, мне нужна была помощь, и помочь мог лишь отец.