Читаем Володя полностью

"Об этом не думать! - приказал себе Володя. - С неба, что ли, свалится тушенка, если думать о ней?" Уже не раз он имел случай убедиться, что такие бесплодные мысли не ведут ни к чему хорошему: недостойную зависть порождают эти мысли и жалость к себе, человек размагничивается и слабеет, - а Володя не хотел быть слабым...

Нерусские названия у станций на этой дороге: Кез, Чепца, Пибаньшур, Туктым. На каком это языке, на удмуртском? Мы через Удмуртию сейчас едем? А может, эти названия остались от племен, обитавших тут в глубокой древности? Как их: чудь, меря, мурома? .. (Володя любил историю, любил читать исторические книги.) А из тех станций, что зовутся по-русски, - у некоторых такие горькие, безотрадные имена: Убыть, Безум. Должно быть, эти имена при царском режиме перешли к станциям от ближних деревень. Сколько горя должен был нахлебаться народ, думал Володя, чтобы назвать так свои поселения. Деревня Безум...

"Где-то меня высадят?"

Желательно все-таки, чтобы это произошло, пока еще не окончательно стемнело, и чтобы это была порядочная станция, где есть электричество и имеют обыкновение хоть раз в сутки топить печку в комнате для ожидающих.

- Балезино? - спросил кто-то за Володиной спиной. Младшая проводница прокричала в ответ:

- Балезино, Балезино!

Поезд замедлял ход.

Так. Сейчас, значит, придет контролер. Придет контролер с документами и скажет: "Слезай, приехали".

Двери защелкали. В тамбуре зажглась лампочка. Тамбур заполнился пассажирами, ожидающими остановки. Сплошь кители и шинели с офицерскими погонами.

А окно стало совсем темным, когда зажглась лампочка.

"Ну, где же контролер мой"?

- Разрешите, - важно сказала старшая проводница, с фонарем протискиваясь на площадку.

В темном окне медленно поплыли огоньки. И остановились. Заскрежетало под ногами. Вспыхнув алмазами в морозных разводах на стекле, брызнул в глаза свет над станционной вывеской: Балезино.

3

- Молодой человек, - сказал важный голос, и старшая проводница тронула Володю за локоть, - идем-ка сюда.

В тесном купе проводников на столике стоял стакан чая и лежали ржаные сухари.

- Садись, поешь.

Он сел. И когда с хрустом разгрыз сухарь и ощутил на языке солоноватый прекрасный вкус, - только тогда по-настоящему понял, до чего же проголодался.

- Ешь, - сказала проводница. - Все ешь, не стесняйся.

Она налила ему еще стакан из большого, весело кипящего самовара.

Поезд шел полным ходом. На десятки километров позади осталась станция Балезино. Контролер не пришел.

Володя ел, а проводница стояла рядом, суровая, с маленьким беретом над большим лицом, и серьезно смотрела маленькими белесыми глазами без бровей. Спросила:

- Мать есть?

- Есть.

- Чего делает?

- В сберкассе работает.

- А отец?

Володя глотнул чаю.

- Отца нет.

- А братья, сестры?

- Сестра.

- Большая?

- Нет. Маленькая.

- А ты кем работал? - Она смотрела на его руки.

- Слесарем.

Проводница кивнула:

- Ничего!

Вошла младшая проводница с пустыми стаканами на подносе.

- Зайчик! - сказала она, просияв своей желтозубой, розоводесной улыбкой. - Зайчик кушает! - и опять залилась мелким смехом, и стаканы запрыгали и зазвенели на подносе.

- Перебьешь! - строго сказала старшая.

Володя, опустив глаза, допивал чай. Он знал этот женский смех без причины и этот отчаянный блестящий женский взгляд. То же было у его матери.

- Ложись-ка, - сказала ему старшая проводница. - Отдохни маленько.

И указала на верхнюю полку, где был постлан полосатый тюфяк и лежала подушка.

Сняв ватник и валенки, Володя залез наверх. Там было очень тепло; но он с удовольствием натянул на себя толстое колючее одеяло. Пускаясь в путь, он не рассчитывал ни на какие удобства, и теперь охотно и благодарно пользовался всем хорошим, что подворачивалось. "Эх, а контролер-то меня забыл! - подумал он. - Пока вспомнит, я посплю!" Он сладко вытянулся в предвкушении отдыха.

Внизу проводницы мыли стаканы. Потом достали вязанье и сели рядышком на нижней полке. Лампочка светила тускло. Вагон мотало. Привычные, они вязали кружево, ловко работая крючками. Только младшей мешали приступы смеха, накатывавшего на нее.

- Давай-ка запевай лучше, - сказала старшая. - Ну совершенно ты себя в руках не хочешь держать, Капитолина.

Младшая тихо запела. Старшая вторила.

- Мыла Марусенька белые ноги, - пела младшая прерывисто, будто задыхалась. А старшая гудела негромко:

- Мыла, белила, сама говорила.

Мимо купе прошел, кидая двери, офицер; блеснули на его груди сплошные ордена. Младшая проводница встала и заглянула на верхнюю полку.

- Спит? - спросила старшая.

- Спит, - ответила младшая, блаженно сияя зубами и деснами. - Спит заинька хорошенький.

И старшая поднялась, чтобы бросить сурово-заботливый взгляд на мальчика, спящего под этим движущимся странническим кровом. Он лежал, прижавшись щекой к подушке в казенной клейменой наволочке, в его черных ресницах был покой, и ровно поднимались юношеские ключицы. И, словно карауля этого, неизвестно чьего мальчика, стояли внизу женщины, вязали кружево и пели.

- Плыли к Марусеньке серые гуси, - шевеля крючками, пели они чуть слышно под стук колес, - серые гуси, лазоревы уши...

4