Алексей услышал шаги и, обернувшись, увидел своих самых верных людей, тех, кто не дал ему помутиться рассудком, и не бросил на произвол судьбы в трудную минуту, когда он искал спасения на дне бутылки. Это были Тверитинов, Федоров, Филиппов и Мухортов. И сейчас государь был рад видеть этих людей, которые в молчании остановились рядом со скамейкой, где он сидел.

– Мухортов, – спустя пару минут, обратился император к дьяку Преображенского приказа, – ты сделал, что я велел?

– Да, Алексей Петрович, – тайный агент и доверенное лицо князя Ромодановского согласно мотнул головой. – Вчера моими парнями был схвачен и пытан служка Успенского собора Вениамин Ботский. Он присутствовал при смерти Ефросиньи Фроловой и сказал, что умирала она страшно, кричала так, что слышать ее не было никакой мочи и многие люди при этом зажимали себе уши.

– И никто не пришел на помощь?

– Нет. Патриарх запретил. Самолично.

– Так-так… Что еще?

– Кроме того, Ботский слышал слова Яворского, что лучше бы на престоле сын Екатерины, малолетний Петр Петрович, сидел, а Алешка Романов ему все больше отца-нечестивца напоминает, строптив больно и может не внять слову патриарха.

– Показания Ботского записаны?

– На двадцати семи листах и переданы вашему секретарю.

– Ознакомлюсь. Что со служкой сделали?

– Сегодня утром его нашли за стенами Кремля. Официальная версия гласит, что он был ограблен ночными разбойниками и убит. Все сделано чисто.

– Хорошо, – Алексей бросил взгляд на Тверитинова и обратился уже к нему: – Дмитрий, что у тебя?

Медик сделал небольшой шажок к императору и сказал:

– Составлен список священнослужителей, кто недоволен нынешними порядками в церкви. Всего сорок два человека, в основном это приходские священники, монахи и дьячки, из тех, кому близко учение Юрьевского архимандрита Кассиана, в 1505 году сожженного на костре за ересь. Хочу напомнить, что архимандрит ратовал за то, что церковь должна отречься от всего материального в пользу народа, а каждый, кто носит рясу, обязан свой кусок хлеба зарабатывать лично.

– Я знаю, кто такой Кассиан и за что его сожгли. Список передашь капитану Федорову, а он к этим людям присмотрится.

– Понял, – Тверитинов сделал шаг назад.

– Слушаюсь! – одновременно с этим движением медика по-военному отчеканил Федоров.

– Свободны! Филиппов останься.

Мухортов, Федоров и Тверитинов покинули императора, а тот вопросительно кивнул секретарю и Филиппов доложил:

– Посольство на Дон было готово выехать в Черкасск еще месяц назад, но без вашего личного разрешения и инструкций Шафиров его придержал.

– Верное решение. Завтра вызовешь всех посольских ко мне, поговорю с ними.

– Сейчас же извещу об этом Посольский приказ.

Секретарь застыл без движения, а император помедлил и спросил:

– Ты присмотрелся к последней партии молодых офицеров, которые обучались заграницей?

– Да, и среди всех, готов порекомендовать одного кандидата, поручика лейб-гвардии Преображенского полка князя Александра Бековича-Черкасского. Молод, всего двадцать три года, учился на навигатора, оценки имел хорошие, умен, в дворцовых интригах не замечен, ни к одной придворной партии не принадлежит и готов выполнить любое ваше приказание.

– А факт, что он вместе с братьями воспитывался в доме Бориса Алексеевича Голицына, не означает, что и помимо меня кто-то будет иметь на него влияние?

– Нет. Князь Голицын относился к нему как к слуге и воспитывал его палкой. Этим он похож…

Филиппов запнулся, а государь, невесело усмехнувшись, произнес:

– Похож на меня? Это ты хотел сказать, капитан?

– Да, Ваше Величество.

– Что же, я хочу увидеть этого поручика уже сегодня ночью. У меня для него будет отдельное поручение и важное письмо к одному человеку. На Дон он поедет в составе посольства, а дальше сам по себе. Иди, Андрей.

– Алексей Петрович, дел накопилось много, надо бы заняться, – заторопился секретарь. – Тут и смета по строительству Сибирского тракта, и переселенцы на восток, и несколько проектов указов из Сената, и письма от иностранных государей…

– Вечером займусь. Ступай. Мне еще какое-то время надо побыть одному.

Секретарь тяжко вздохнул и покинул своего государя, а государь Алексей Петрович еще три часа просидел над могилой Фроловой. И только в первых сумерках он покинул скамейку. На прощание император приложил к сырому земляному холмику ладонь правой руки, и прошептал:

– Прости меня, Фрося, я виноват перед тобой.

19

Царицын. 16.08.1710.

Старая дубовая роща на берегу Волги, километрах в десяти от Царицына, на своем веку видела очень многое. И то, что под сенью самого мощного дерева, во всем этом зеленом царстве, посреди степных просторов, на мягком двухметровом ковре лежат два юных обнаженных тела, вряд ли удивляет наблюдающих в этот жаркий полдень за нами природных духов.