Читаем Волки у дверей полностью

Один из следователей заявил, что ребенок, вероятно, жив и выкуп за него пока еще никто не потребовал. Он же предполагал, что похититель, Дуэйн Парсонс, двадцати трех лет, должно быть, скрывается где-то в городе и выжидает удобного случая, чтобы потребовать денег. Никаких иных мотивов, кроме денег, у ничтожного злоумышленника, похитившего сына у состоятельной жительницы Третьей авеню, очевидно, не было. Бруклинская полиция перевернула его квартиру вверх дном, но никаких указаний на то, где он мог бы скрываться, не нашла. Однако, согласно некоторым уточнениям, никаких материалов педофилического характера ни в самой квартире, ни на жестком диске компьютера ее хозяина обнаружено не было.

Дуэйн содрогнулся при мысли о том, что во всем этом усмотрели такой след, и почувствовал, как его мать на миг подумала то же самое, глядя в телевизор.

Следом за всем этим журналистка поведала о его безалаберном детстве, стоившем ему тюремного срока. Он с отвращением включил другой канал и наткнулся на документальный фильм о животных, боровшихся за жизненное пространство в каком-то африканском озере, которое постепенно пересыхало и превращалось в топкое болото.

В конечном счете там не осталось никого, кроме крокодилов.

Он познакомился с Сибил четыре месяца назад. Ей было около сорока, и она работала в адвокатской конторе «Салливан и Кромвель». Как-то вечером, выиграв крупное дело против одной риелторской компании, она наняла его по совету подружки: он уже год предлагал свои услуги состоятельным мужчинам и женщинам. Его хмурый взгляд, красивое мускулистое тело и слава хулигана производили фурор в богатых кварталах Манхэттена.

После двадцатиминутной болтовни за бокалом скотча она затащила его к себе в спальню и сорвала с него одежду, как обертку с подарка.

С тех пор они встречались не раз. Обычно Сибил вызванивала его вечером и платила ему за всю ночь.

Однажды утром, когда Дуэйн варил себе кофе на кухне, он встретился с Джошем – тот стоял в дверях с плюшевой игрушкой в руке. Сперва он удивился, а потом пригласил малыша за стол и приготовил ему горячего шоколада, но тут в кухню вошла Сибил – она сухо велела сынишке возвращаться к себе в комнату, располагавшуюся в другом конце квартиры.

В тот же день, избегая объяснений, она повела Дуэйна по магазинам и накупила ему шмоток с обувью на две с лишним тысячи долларов.

В зале суда Сибил всегда являла собой образец сдержанности, а дома от этого не оставалось и следа.

Через неделю она отшлепала Джоша за то, что он пролил несколько капель апельсинового сока на ее кожаный диван. Когда же он отказывался от еды, или начинал реветь, или не делал того, что было велено, она запирала его на несколько часов в совершенно пустой комнате. По лицу она его никогда не била – только по спине, животу или попке. В ход шли ремень или хлыст.

Первое время Дуэйн не смел вмешиваться: он отлично понимал – случись что против ее воли, она тут же его бросит. Сибил любила его, когда он был нем как рыба, одевался с иголочки и по-всякому ублажал ее как непревзойденный любовник.

Ни в какие учебно-воспитательные учреждения Джоша не водили. Днем им занималась женщина с легким итальянским акцентом, и ей щедро платили за то, чтобы она держала язык за зубами и не распространялась о том, какие приступы жестокости иной раз случались у ее работодательницы. Сибил, похоже, старалась делать все, чтобы Дуэйн и Джош встречались как можно реже, но Дуэйн, улучая редкие мгновения, когда ее не было дома, играл с малышом, чтобы тот стал более общительным.

Но чем больше Дуэйн виделся с ним и чем крепче привязывался к мальчонке, тем сильнее ненавидел его мать.

Как-то вечером, заслышав, что Джош плачет навзрыд, он кинулся к нему в комнату и увидел там Сибил – она стояла, согнувшись над его маленьким распластанным тельцем, с ремнем в руке. Недолго думая он перехватил ее руку и пригрозил заявить в социальные службы. А она только рассмеялась и намекнула, что ей довольно сделать один-единственный звонок – и его сотрут в порошок.

Вслед за тем она указала ему на дверь.

Дуэйн, сознавая свою беспомощность, старался больше не думать о Джоше: он все время стыдился своей трусости и забывал о ней, только когда напивался в стельку.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром, выйдя из студии, принадлежавшей одной богатенькой чете, он случайно не наткнулся на него, вместе с нянькой, на улице в двух-трех кварталах от дома Сибил. Он смутился и отвел глаза в сторону, но Джош мгновенно узнал его и подбежал к нему. Дуэйн присел на корточки и обнял малыша, не обращая внимания на остолбеневшую воспитательницу, а потом оставил его там же, на тротуаре, и пошел своей дорогой, заклиная себя ни за что не останавливаться и не думать о его взгляде, полном надежды, о его синяках, хоть и скрытых под одеждой, но вполне ощутимых и обжигавших его руки даже сквозь ткань.