Читаем Волки Кальи полностью

Слезы катятся по ее щекам. Грудь поднимается и опускается. Она прекрасна и отвратительна. У Каллагэна она вызывает ассоциацию с Шивой, индийским богом — истребителем демонов, изображение которого он однажды видел. «Рук, правда, маловато», — думает он и с трудом подавляет желание расхохотаться.

— Их здесь нет. Здесь только ты и я, так? И он? Он мог бы получить Нобелевскую премию по литературе. Или тридцать лет ежегодно обучать по четыреста студентов. Мог бы прикоснуться к двенадцати тысячам умов. А вместо этого он лежит на больничной койке с изрезанным лицом, и им пришлось собирать пожертвования в его гребаной ночлежке, чтобы оплатить его пребывание в больнице, его гроб, его похороны.

Ровена смотрит на него, лицо искреннее и улыбающееся, щеки блестят от слез.

— В его предыдущей другой жизни, отец Каллагэн, он был Уличным Ангелом. Но это его последняя другая жизнь. Роскошная жизнь, не так ли? Я иду вниз, в кафетерий, выпить чашечку кофе и съесть пончик. Там я пробуду минут десять. Этого времени вам вполне хватит для завершения вашего визита. Окажите мне услугу, уйдите отсюда до моего возвращения. Меня тошнит от вас и всех остальных его доброжелателей.

Она уходит. Ее каблуки стучат в коридоре. И лишь когда этот стук полностью перекрывает пиканье машин, он понимает, что дрожит всем телом. Он не думает, что это начало приступа белой горячки, но, видит Бог, ощущения схожие.

И когда из-под бинтов раздается голос Роуэна, Каллагэн с огромным трудом подавляет крик. Слова звучат приглушенно, но он разбирает их без труда.

— Эту маленькую проповедь она прочитала сегодня раз восемь, но никому не сказала, что в Белойте я занял второе место только потому, что в конкурсе участвовали всего пять человек. Наверное, война у многих отбила охоту писать стихи. Как поживаешь, Дон?

Слова смазанные, голос хриплый, но это Роуэн, все точно. Каллагэн подходит, берет его руки, которые бессильно лежат на одеяле, в свои. И они сжимают их с неожиданной силой.

— Что же касается романа… из меня получился бы третьесортный Джеймс Джонс[55], и это плохо.

— Как ты, Роуэн? — спрашивает Каллагэн. Теперь плачет он. Комната плывет перед глазами.

— Сам видишь, паршиво, — доносится из-под бинтов. — Спасибо, что пришел.

— Пустяки, — отвечает Каллагэн. — Чем я могу помочь, Роуэн? Что надо сделать?