Читаем Волхитка полностью

Замучили деда сверчки оглашенные. Спать мешают – ладно, он в могилке выспится. Плохо то, что думу вековечную о житье-бытье мешают думать. И вот что удивительно, заметил дед: чем сильнее горит луна – тем сильнее сверчок «разгорается», прямо хоть в горы иди; подымайся и укатывай луну за перевал. В темноте, правда, тоже сверчки не оставляют свои балалайки, но при луне особенно стараются…

«Сверчок поёт, бога хвалит!» – вспоминал Иван Капитаныч старую присказку и хоть немного утешался этим, прекрасно понимая, что луну вспять не воротишь и всех сверчков не изведешь; надо притерпеться. Или надо где-то раздобыть живого рака, подвесить в доме за клешню, пускай висит, покуда не испортится – сверчки исчезнут. Хитроумный способ. Может быть, и верный, только ты поди, достань живого рака.

Однажды, когда внук Ванюша Стреляный пришёл к нему в гости – попроведать, – Иван Капитаныч лежал на русской печке. Белую шляпу в руках вертел, поглаживал.

– На тракте в чайной, – вяло спроси он, – есть живые раки? Нет?

Ванюша не понял его, улыбнулся:

– Есть, конечно. Как напьются, так и ползают раком.

Бывший моряк потеребил серебряную серьгу в своём ухе, жаловаться начал на сверчков и вдруг подытожил:

– Помру я, Ваня, нынче. Видел, как сверчок по горнице летал.

– Ну и пускай летает.

– К смерти это, Ваня. Либо к пожару. Рожа Ветров – наш знаменитый капитан – рассказывал когда-то, как сгорела его бригантина после того, как в каюте сверчок полетал. Что говоришь? Руда? Ерунда? – Старый моряк спустился с верхней палубы, так он печку иногда именовал. – Ты вот что, внучек… Ты не утешай. Пожил я вволю, дай Бог каждому!.. Ты, Ваня, уважь меня напоследок.

– А что такое?

– Покатай мою белую шляпу на тройке лихих рысаков.

Внук посмотрел на него подозрительно.

– Что? Как ты сказал?

– Да ты не бойся, Ваньша, я в своем уме, – догадался дед. – Только я не знаю, как бы тебе это растолковать? Душа есть у каждого – дело известное. Только, видишь ли, у одного она в косоворотке ходит, у другого в медвежьей шубе… А у меня, Ванюша, душа гуляет в белой шляпе на тройке лихих рысаков. Покатай! Христом богом прошу! Я слышал, там цыгане объявились. Наковальня за рекою звякала. Пускай они на тройке к моей избе подъедут. Скажи, мол, умирает, просит, мол, широкая душа: от плеча до плеча – как от Юга до Севера. Они поймут, Ванюша, не откажут. Ступай, родимец.

– Кончай, дед, помирать! Какая шляпа? Куры засмеют!

Иван Капитаныч отвернулся к окну. Промолчал.

Небо клубилось чёрными клубками и светло-фиолетовыми. Первая весенняя гроза играла погремушкой над Седыми Порогами. Прислушиваясь, дед попросил проводить его на крыльцо – ноги плохо работали.

Самые спелые капли уже отрывались от неба, дырявили серый бархат пыли, по травинкам тюкали – травинки вздрагивали и испуганно пригибались, чтобы тут же выпрямиться и весело, ярко взблеснуть.

Дождик скоро зачастил – несушек загнал под навес; только пух кружился по двору, пока не намок. Потемнели крыши, прясла и дорога. Заблестели умытые деревья, точно улыбаясь желанному дождю. В тёплом воздухе запахло тесом, жирным черноземом… С тонким булькающим звуком вскакивали в лужах пузыри, наполненные светом солнца, прорвавшимся из-за тучи. Пузыри эти похожи были на водяные странные цветы, лучащиеся жаром… Пчела, с лёту сбитая крупною каплей, упала перед крыльцом и, надломив крыло, ползком пустилась поперек двора, оставляя за собой светло-серую борозду – пыль еще не сильно пропиталась влагой.

– Внучек, – трясущимися губами вдруг попросил Иван Капитаныч. – Ты попляши за меня под дождём! Я-то не могу. Ноги – как чужие… А ты разуйся, голубь, да попляши…

– Зачем?

– Да просто… вспомнилось… Мальчонкой был я, лет пяти от роду… Ах, как я плясал под дождем! Как плясал! А чего же не плясать? Вся жизня впереди! Ну, давай, милок! Давай! – Дед слабо захлопал в ладоши, помогая настроиться на пляску. – Э-эх, выйду я на улицу, гляну на село: девки гуляють и мне весело!..

Ванюша постеснялся дедовой причуды, не поверил, что это – последняя просьба живущего. Иван Капитаныч только вздохнул, не обиделся: ладно, позже всё будет исполнено. Жалко, не сейчас, да уж такие мы есть – запоздалой любовью живем, вот что плохо, родимые.

Слёзы текли по щекам дремучего деда, а он, подслеповато моргая, сидел на крылечке и думал: «Какой нынче тепленький дождичек. Но тогда был теплее. Ах, как я мальчонкой плясал тогда!»

За домом в лопухах забормотал ручей, расталкивая стебли, слизывая мусор на пути. В берёзовой роще на взгорке звончее зазвучала иволга – промытая флейта. Ласточка, ловко лавируя в сверкающей сетке дождя и, оставаясь почти сухой, верещала взахлёб и – восторженно, дерзко! – кувыркалась в мокром, синем, солнечном зените и в затяжном стремительном снижении рисковала подломить крыло о дерево или белой грудкой врезаться в береговой гранит, коварно сокрытый пластами поднимающегося пара…