Читаем Волхитка полностью

Купава губы закусила от бессилия. И ушла бы, кажется, да куда уйдёшь: зима за окнами, сугробы навалило выше прясел. Звуки замерли, погасли краски во всей природе. И примерно так же персиянка потускнела, заскучала и пригорюнилась, думая о том, что сейчас её сородичи катятся в кибитках по каким-нибудь тёплым, пыльным дорогам; купаются в нежных волнах Дуная, или костры зажигают на берегах благословенного Южного моря.

От этих раздумий мрачнела Купава, темнела лицом. (И так-то смуглая была). И теперь уже не только на свекровь да на свёкра – на Ванюшу глядела косо она, байбаком считала.

– Глупенькая, – улыбаясь, говорил Ванюша. – Байбак – это сурок. Он любит спать. А я?.. Ты меня хоть раз застала спящим?

Ванюша, действительно, был всегда на ногах: жена ложится отдыхать, а он всё ещё бодрствует, по хозяйству копошиться, а когда она проснётся – муж опять-таки уже давно умылся. Он был работящий и неугомонный. И всё равно Купава была им недовольна: и то не так, и это ей не по нутру.

Стреляный терпел её капризы, прихоти, резкое слово мимо уха пропускал: ничего не поделаешь – видели очи, что брали к ночи.

– Лачё дывес! – улыбаясь, говорил он с утра, выучив несколько слов по-цыгански. – Добрый день!

– А что в нём доброго? – ворчала жена. – Опять одно и то же. Горшки да черепки…

6

Древо Жизни потянуло вешний сок из-под земли: сказочные яблоки на ветках повеселели – ярче зарумянились… Пелена упала с беловодских гор. Из-за перевала повеяло в долину долгожданной оттепелью – сугробы оседали под её нажимом, на тесовых деревенских крышах у сосулек отрастали длинные прозрачные «носы». Всколыхнулось горластое племя грачей в небесах, помчалось к берёзовым рощам – старые гнезда подлаживать, строить новые.

Холодный сиверко, словно шилом, ещё порой покалывал на утренней заре и на вечерней, но это был приятный, бодрящий холодок, от какого щёки розовеют помидорами, и в груди, в душе людей что-то звенит зазывною струной; что-то подмывает, как высокая волна под берегом; что-то манит вдаль и обещает исполнение самых фантастических желаний.

Народ – и среди них Ванюша Стреляный – за привычную работу брался: бороны чинили на подворьях, точили соху, лошадиную упряжь готовили к пахоте; вывозили навоз на поля, памятую вековую крестьянскую мудрость: клади навоз густо, чтоб в амбаре не было пусто.

Ванюша сам за собою заметил: с какою он особенной охотой, с удовольствием запрягается нынче в простые, обыденные дела. «Это, наверно, потому, – догадывался, – что теперь не для себя или, верней, не столько для себя, сколько для «персика» своего ненаглядного нужно будет во поле горбатиться. А для дочуры я сделаю всё, что захочет! И не только что поле – и горы вспашу! И на ледниках заставлю колоситься рожь!..»

Теплело день за днем. Ребятишки забирались на крыши амбаров, домов, чтобы кликать и получше разглядеть вдалеке идущую Весну. Стреляный с улыбкой слушал их, мечтая, как через годик-другой и его дочура полезет с сорванцами на забор, на крышу и заливисто закричит:

Ослепительно-серебряным огнём заполыхали беловодские снега, всегда отличавшиеся изумительной белизной. Ручейки, белея молочными струями, зарождаясь один за другим, побежали наперегонки, зашумели, обещая хорошие травы… На берегу Летунь-реки, на лучезарных луговинах, как всегда бывало в середине марта, хлопотливые хозяйки стелили домотканый холст – солнышко отбелит белее снега. Пасха приближается: стряпали в домах, скребли полы и промывали окна до призрачной прозрачности – будто из рамы вынули стекло.

Но эти заботы мало касались Купавы – хозяйством неохотно занималась. Смуглую кожу персиянки за зиму заметно высветлило, руки побелели до локтей, и свекровь белоручкой стала обзывать сноху.

Купава с нею больше не переругивалась. Молча сидела возле окна. Затаенно, мечтательно глядела в голубеющую даль…

И вот пришла теплынь. Берёза под окошком заплела зелёную длинную косу. Берега и сопки нарядились купальницей, саранами, Марьиными кореньями. Подснежники и ветреницы вышли на простор. Пчёлы, засидевшиеся в темницах, с восторженным гудом дырявили воздух над пасеками. Пахло свежо, ошеломительно. Неясные желания томят в такую пору и почему-то не спится ночами…

Персиянка на рассвете вышла из дому, постояла у калитки, наблюдая гаснущие звезды за рекой, слушая сонные шорохи ветра в садах и переплески речной волны; чей-то жеребенок в переулке бесновался от переизбытка силы и радости; подсохшую дорогу мял некованым копытом, останавливался вдруг, с любопытством обнюхивал цветок, полынный куст, и опять – не удержаться! – вскидывал трубой косматый хвост и мчался за околицу, летел, не чуя ног, и весёлым ржаньем отвечал на крики журавлей, косым углом проплывающих над деревней – в лазоревый дым поднебесья…