Читаем Волхитка полностью

Древо Жизни после взрыва содрогнулось «до основанья, а затем…» – золотые яблоки посыпались на землю: крупные, сочные, яркие.

Из ближайшего колхоза «Дорога к счастью» нежданно-негаданно свиньи нагрянули: здоровенные, породистые – специально завезённые из-за границы. Таких свиных красавцев тут ещё не видели! Красно-рыжие нахальные дюроки; могучие лощёные ландрасы; брейтовские хряки; миргородские… Да всех не перечесть!

Свиньи стадом хрюкали и хороводили вокруг обречённого Дерева Жизни. Волшебные плоды копытами давили, мешали с грязью и своим пометом. Свиньи привередничали, свиньи капризничали, потому что свинья, она ведь знает толк не только в апельсинах. Мокрым, грязным носом поддевая золотое яблоко – то одно, то другое – искали, найти не могли, что получше.

Долго, смачно пировало это свинство. (Откуда-то у них и водка появилась, и вино). Набили животы не только до икоты – до блевоты. Песни какие-то новые пели – про новый мир, который они построят. Сучья и ветки ломали на Дереве Жизни – жгли костры на поляне, плясали, своих свиных красавиц оплодотворяли по кустам. Потом устали, да и водка кончилась. Сыто, сонно и счастливо похрюкивая с переду и с заду, всё это свинство разлеглось под деревом. Ковыряясь копытом в зубах, они переговаривались: вот, дескать, так диво дивное! никогда ещё такого праздника не было в жизни у них!

Чудак Чистоплюйцев появился – как из-под земли.

Возмущённый, бледный Чистоплюйцев кругом Дерева Жизни пытался гонять хворостиной счастливых свиней, да только разве разгонишь – обнаглели до ужаса. Получилось так, что они его прогнали: «свиньёю» выстроились и пошли в атаку. Бедолага едва убежал. Он только несколько яблок сумел уберечь: за пазуху спрятал – рядом со своим фамильным самородком.

Потом сидел он в стороне на крутом пригорке – слёз горючих не мог удержать.

– Беда! – причитал, хватаясь за голову. – Лихолетье пришло! Свинство захлестнуло Русь! Что дальше будет? Вижу – страшно рассказать…

* * *

На месте храма долго не заживала чёрная дыра. Старики со старухами то и дело смотрели туда и руку поднимали – перекреститься, да и молодежь – не за один же день безбожниками сделались.

Ребятишки поначалу сторонились ямы, как чумной могилы, но пообвыкли: игрища устроили в развалинах и, осмелев, кричали, что бога нет…

Старики били ребятишек по губам, но отступились: битьём не поможешь; какой с них спрос, когда и у взрослого душа после взрыва почернела – пыль теперь в душе клубится, пустота гудит, и подбитый жаворонок на колосьях трепещется, брызгая кровушкой…

Всё, что происходит на земле – созидаем или рушим, – всё, как в малой капле, у человека в душе отражается.

Где Белый Храм во ржи глядел под небеса – там чёрная дыра, как в преисподнюю: «где стол был яств, там гроб стоит…»

27

Сторожевое вскоре опустело: половину людей раскулачили и сослали, куда ворон костей не таскал, остальные сами стали потихоньку разъезжаться, а точнее – расплываться на лодках, на катерах. А что тут делать? Перекреститься не на что, помолиться некому. Добротные избы, нивы, покосы – с мясом оторваны были от сердца крестьянина; даже самые крепкие не могли от слезы удержаться в минуту прощания с небольшим, но таким родным, желанным островом…

Дом без человека скоро старится, а землю забивает густой чертополох, крапива и прочая разбойная трава. И даже берега без человека странным образом дичают и ветшают: овраги начинают разрастаться, береговые кручи осыпаются. И только вода высветляется, принимая в свою глубину восходы и закаты, размеренную поступь облаков, дрожание созвездий и молоко разлившейся луны.

С годами люди позабыли остров, лишь заядлый рыбак иногда заглядывал в эти места, памятуя, что за островом отличный клев – там была так называемая налимья стоянка или «тропа»; там осетры ходили как табуны телят. Но потом и рыбаки отвадились, небезопасно стало: ворьё раздухарилось по округе; присмотрели остров; долго и успешно скрывались в покосившихся сараях, баньках, покуда мудрый старшина из города не приказал поджечь проклятую «малину».

Пожарище украсилось розовым роскошеством кипрея; летними погожими деньками пчелы грузно гудели над островом – богатый медосбор.

Волки зимнюю тропу сюда наладили; справляя свадьбы, хороводили ночами, пели под луной… Ах ты, песня волчья, тоска вековая! Кто сочинил тебя такую и зачем? Страшно хороша ты лунными ночами над заснеженной русской долиной, искристо мерцающей окольными деревьями, кустами, крутоярами, издали похожими на крыши дремотного селения!

Где свадьба, там и детки: расплодились волки, подходя к деревням, с человеком иногда сталкивались нос к носу (во мгле их принимали за бродячих псов). Следуя извечным правилам – не пакостить поблизости своего жилья, – волки никого не трогали. Но подрастала молодежь, наглела, не слушала порою вожака…