Читаем Волчий паспорт полностью

Главным пропагандистом коммунизма был сам капитализм – с его действительной, а не выдуманной коммунистами эксплуатацией, с его кризисами, безработицей, продажным политиканством, войнами. Призрак коммунизма из не лишенного поэтичности манифеста Маркса – Энгельса самонадеянно обещал избавление ото всего этого, и его авторы вряд ли подозревали, что может существовать коммунистическая эксплуатация и даже коммунистический империализм, а Архипелаг ГУЛАГ им не мог привидеться даже в самом страшном сне. Обвинять Маркса – Энгельса во всем, что случилось после них, слишком жестоко. Но в их красивой и, к сожалению, неосторожной идее было отравленное семя перфекционизма, из которого произросло насильственное «совершенствование людей», требующее создания безжалостных органов насилия (ЧК – впоследствии ГПУ, НКВД, КГБ). Бывший когда-то симпатичный призрак, сменив скелет на государственную структуру, оказался страшен, как циклоп с единственным глазом единственной разрешенной идеологии. Не случайно именно русский писатель – Замятин – человек из страны, где впервые коммунизм превратился из призрака в реальность, столь долго ожидаемую пролетариатом и левой интеллигенцией всего мира, написал первый памфлет, разоблачающий казарменный коммунизм, в то время как молодой Джордж Оруэлл, будущий продолжатель традиций Замятина, был полон юных коммунистических иллюзий. Интербригада в Испании, состоявшая в основном из идеалистов, стала распадаться вместе с их иллюзиями, когда в ней начала командовать сектантская бесовщина в лице фанатиков типа Марти или циничных сталинских агентов, описанных Хемингуэем.

Вторая мировая война породила вторую волну прокоммунистических иллюзий. Корреспондент итальянской газеты «Унита» Аугусто Панкальди рассказывал мне, как он вступил в компартию, прочитав книгу Артура Кестлера о тридцать седьмом годе и решив, что это заказанная фашистами клевета на СССР. Но волна иллюзий спала после победы 45-го года, принесшей вместе с общей радостью взаимострахи бывших союзников.

Холодная война породила паранойю по обе стороны так называемого идеологического фронта. Началась «охота на ведьм», позорная и в СССР, и в США, с той существенной разницей, что «маккартизм» выглядел относительно скромно по сравнению с размахом и жестокостью уродливо воплощенного «призрака коммунизма». Все больше и больше людей в западном мире, вглядываясь в этот призрак, еще недавно казавшийся спасительным, разочаровывались, пугались.

Но был и третий мир, где диктатура бесправия, голода была настолько страшна, а призрак коммунизма был настолько далек, что он казался единственной надеждой всех обездоленных на земном шаре.

Такой страной была Турция, где уже 17 лет в тюрьме томился поэт Назым Хикмет. Коммунистов-идеалистов, подобных ему, становилось все меньше, и они выглядели как чудом уцелевшие мамонты.

Забегая вперед, скажу, что скандал с Пастернаком, подавление венгерского восстания, психушки для диссидентов, вторжение в Чехословакию, война в Афганистане окончательно разрушили этот идеализм. Но этот идеализм – неотъемлемая часть истории, и у него были свои благородные рыцари, для которых коммунистическая идея была тем же романтическим символом, как Дульсинея для Дон Кихота. Конец этой романтики был трагичен – либо пуля в затылок или лагерь, либо полное разочарование и затем самоубийство – физическое или моральное, либо позорное выживание путем предательства друзей, либо смехотворная законсервированность в иллюзиях прошлого при спасительной слепоте к настоящему.

В 1980 году мне позвонил мой старый приятель – американский киноактер Уоррен Битти, еще более знаменитый как неотразимый соблазнитель знаменитых актрис, сказал, что снимает в Англии фильм по книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», и предложил мне роль Троцкого.

– А ты видел когда-нибудь фотографию Троцкого? – спросил я.

Из телефонной трубки раздалось уклончивое мычание, и я невежливо догадался, что на такие мелочи у великого любовника всех великих женщин просто-напросто не хватало времени.

– Дело не в Троцком… Я хочу тебя снять в этом фильме… Придумай себе сам любую роль.

– Ну ладно… Пришли сценарий, – сдался я.

– Какой сценарий?! – чистосердечно удивился Уоррен. – Я сам себе хозяин, я сам себе сценарий… А жизнь каждый день подсказывает что-то новое…

Уоррену не удалось соблазнить меня на роль. Троцкого по моей рекомендации сыграл польский писатель Ежи Косинский. Он все-таки, в отличие от меня, был хотя бы отдаленно похож на теоретика перманентной революции. Когда мне удалось посмотреть этот неизбежно наивный, хотя и талантливый фильм, я был потрясен его документальным началом – несколькими интервью с уникальными американскими стариками – чудом сохранившимися внутри истории идеалистами-коммунистами. Их было смертельно жаль, потому что это были чистейшие люди, преданные собственными иллюзиями.