Читаем Волчий капкан полностью

Я действительно не знаю, что думать о новоиспеченном капитане. После случая с преследованием мюнхенского шофера я строго-настрого предупредил его, чтобы подобное больше не повторялось, иначе взыскания ему не избежать. Я даже намекнул, что, может быть, нам вообще придется расстаться, однако он, видимо, пропустил мои слова мимо ушей. И все-таки мне бы не хотелось торопиться с оценками. Молодость на то и молодость, чтобы, не мудрствуя лукаво, рисковать ради личной славы. Конечно, я бы чувствовал себя куда лучше, если бы Пырван сказал мне правду: "Вот, мол, хотел преподнести вам сюрприз. Я же видел, как вы мучаетесь, а дела идут все хуже…" Ладно, это все не беда. Времени у нас достаточно, успеем друг друга узнать. Важно, что я к нему привык и в его обществе чувствую себя прекрасно. Хотя только что в буфете он опять сумел вывести меня из терпения: так представил всю историю, будто рана его – пустяковая царапина. Настоящий Том Сойер. Не хватало только, чтобы он разделся и продемонстрировал эту "царапину" окружающим. Не каждый, мой милый, сложен, как ты. Удивительно, как это нож вообще не сломался о твою спину. Убийца признался, что вложил в удар всю силу…

Убийца! На что он, интересно, рассчитывал? Какого ждет от меня отношения? В данном случае не играет роли тот факт, что он во всем признался, не стал прибегать к замшелой хитрости – сознаваться только в том, что следователю и так известно, на что у него имеются неопровержимые доказательства. Отнюдь. Он был абсолютно искрен с начала и до конца, все рассказал с завидной последовательностью, не стараясь показаться лучше, чем есть на самом деле. "Ненавижу! Ненавижу все ваше: государство, порядки, искусство, хлеб, всех ваших людей – от самого просвещенного до самого ограниченного фанатика. Будь моя воля, всех бы вас уничтожил, чтобы и духу вашего не осталось!"

Но не из-за этого я до крайности обозлился, почувствовал себя палачом-мстителем, каким никогда не был. Мне приходилось сталкиваться и с более коварными врагами, спокойно и с улыбкой выслушивал я и более отпетых циников, у которых в жизни не осталось ничего святого. Напротив, циничная откровенность преступника была мне даже по душе – мне всегда больше нравились настоящие мужчины, а не слизняки; равные по уму, воле и чувству собственного достоинства, противники заслуживают большего уважения, чем фальшивые приятели. Убийца, предатель, шпион, соблазнитель. Список можно продолжить, и я не уверен, за что в первую очередь я его осудил бы. Похоже, я склоняюсь к преступлению, которое может показаться гораздо менее серьезным, нежели перечисленные. Я стою у открытого окна и смотрю на сад и церковь, крест которой отчетливо проступает на фоне освещенного луной неба. Да, сейчас совершенно другая погода, чем тогда, когда мы с Дьяволенком шли по лесу и я советовал ему не раздражать людей, приберечь свои шутки до лучших времен. Нынче в горах стаяли последние пятна снега, щедрое солнце пригревает поляны, усеянные черникой и земляникой, а в лесу полно молодых туристов, у которых за спиной вместо винтовок рюкзаки. Я думаю о Дьяволенке, и мне делается ужасно грустно – не дождался, не дожил. Думаю о молодом Петре Чамурлийском, и становится еще грустнее – не дожил и он. Не успел побродить по зеленым полянам с друзьями, а еще совсем недавно все мы считали, что он жив. Именно этого я не могу простить преступнику. Он запятнал светлое имя героя, воспользовался им для своих грязных целей, продал его, как Иуда, за тридцать сребреников. Ведь имя Чамурлийского еще долго будет кочевать по самым разным документам, картотекам, книгам, останется в телефонной книге как свидетельство присвоенной грабителем жизни, жизни, которая могла бы служить примером, а стала ширмой для наших заклятых врагов. Хорошо, что, как говорится, мертвые сраму не имут… Однако я не могу успокоиться. Все не хочется верить, что тот, кого я окрестил "цезарем", внешне походил на настоящего героя. Разумеется, внешнее сходство еще ничего не значит, и тем не менее все мое существо восстает против этой мысли. Неужели у Петра Чамурлийского была такая же надменная линия рта, тот же холодный, со злобной искоркой взгляд, та же неискренняя улыбка, вполне соответствующая всему облику ухоженного старого холостяка, не отказывающего себе в удовольствиях, но и не дающего свободы чувствам и эмоциям? Нет, не могу, не хочу в это верить! Поверить – значит осквернить память погибшего. И вовсе не важно, что именно из-за внешнего сходства все и произошло.

Но что же, в сущности, произошло?

Начну издалека, но давайте сразу договоримся, что я не стану строго придерживаться показаний самозванца (они заняли страниц сто в томе его дела). Я расскажу обо всем своими словами, сознательно опуская многие подробности, ведь о большинстве из них вы уже догадываетесь.