Читаем Вокруг трона полностью

Трудно было, конечно, Екатерине заметить всеобщие чувства порицания, поднявшиеся при виде новой фантазии ее всегда юного сердца и неиссякающей чувственности. Надо бы подслушать у дверей или заглянуть в тайну сердец, чтобы предугадать в эту минуту тот взрыв негодования и брани, с которым после смерти государыни будет встречено падение фаворита. А пока Екатерина могла слышать только отголоски другого концерта. В пленарном заседании Сената один из его членов превозносил высоту благодетельного гения, который занят присоединением к империи прекрасных, богатых провинций (польских провинций, присоединенных при втором разделе), в то время как его предшественник сумел приобрести только пустыни, обитаемые чумой. На одном собрании в Инженерном корпусе один оратор старался доказать преимущества нового Платона перед древним! Утро фаворита оставляло позади себя все воспоминания об одевании Помпадур или знаменитого декольте генерала Флёри. «Каждый день, – рассказывает Ланжерон, – с восьми часов утра, его передняя наполнялась министрами, царедворцами, генералами, иностранцами, просителями, искателями мест или милостей. Обыкновенно тщетно ждали часа четыре или пять и уходили, чтобы вернуться на другой день. Наконец, наступал желанный день: двери широко раскрывались, толпа бросалась в них и находила фаворита, которого причесывали сидящим перед зеркалом, опершись ногой на стул или на край стола. Посетители, поклонившись в ноги, осыпанные пудрой, становились в ряд перед ним, не смели ни шевельнуться, ни говорить. Фаворит никого не замечал. Он распечатывал письма и прослушивал их, показывая вид, будто занят делами. Никто не смел заговорить с ним. Если он обращался к кому-нибудь, тот, после пяти-шести поклонов, приближался к его туалету. Ответив, он возвращался на свое место на цыпочках. А с кем Зубов не заговаривал, не могли подойти к нему, так как он не давал частных аудиенций. Я могу удостоверить, что были люди, три года приходившие к нему таким образом, не удостоившись ни одного слова... В Царском Селе зеркало помещалось так, что в его отражении он видел посетителей, к которым сидел спиной.

Мертвàго, один из редких честных чиновников, выдвинувшийся впоследствии в короткое царствование Павла, войдя в наполненную народом переднюю фаворита, был изгнан из нее появлением обезьяны, которая имела обыкновение прогуливаться по головам присутствующих. «Я имел честь быть знакомым с этой обезьяной, – повествует далее Ланжерон, – она была ростом с кошку и необыкновенно ловка. Она постоянно летала по люстрам, карнизам, печкам и никогда не разбивала и не смещала ни мебели, ни украшения. Она очень любила пудру и помаду и имела большое пристрастие к греческому тупею. Когда она видела полюбившийся ей головной убор, она бросалась с люстры на голову его обладателя и пристраивалась там. Осчастливленный человек наклонялся и почтительно ждал, чтобы маленькое животное окончило свою трапезу или перешло на голову вновь прибывшего другого обладателя тупея. Я знаю людей, которые переменили и повысили свою прическу, в надежде привлечь на нее внимание фаворитки фаворита. Нашлось мало подражателей Мертвàго, не пожелавшего подвергнуться такой участи. Ростопчин в одном из своих писем упоминает об одном генерале, который за час до пробуждения Зубова приходил к нему, варил ему кофе по-турецки и сам подавал его в постель фавориту. Старик Мелиссино, получив Владимирскую ленту, явился к нему и поцеловал его руку. Державин [48] выражался при жизни Потемкина, что «божественный певец» не преклоняется перед «кумиром минуты», но это не помешало ему в 1794 г. 28 ноября, в день именин фаворита, написать оду, где он сравнивает последнего с Аристоном и Аристотелем, что, замечает он в прозаическом комментарии, одно и тоже. В тот же день молоденькие воспитанницы Смольного монастыря – воспитательного учреждения, более знатного, по словам Вольтера, чем Сен-Сирского, – преподнесли кумиру дня работу из рук, где вышитые по шелку красовались следующие стихи неизвестного поэта:

IV