Читаем Вокруг Чехова полностью

внимание жившего тогда в Париже Тургенева, который и принял Павловского под свое

покровительство. С его легкой руки Павловский стал писать и на французском и на

русском языках и скоро сделался видным литератором. Писал он под псевдонимом «И.

Яковлев» и был деятельным сотрудником «Нового времени», где вел постоянные

парижские фельетоны и корреспондировал по знаменитому делу Дрейфуса. Его перу

принадлежит большая книга «Маленькие люди с большим горем» и очень интересные

«Очерки современной Испании». Много лет спустя, когда Антон Чехов был уже большим

писателем и жил в Мелихове, Павловский получил амнистию, приезжал в Россию и

навестил брата в его усадьбе. Вспоминали о Таганроге и о том времени, когда Павловский

жил на хлебах у моей матери.

Рядом с нашим домом, бок о бок, жила греческая обрусевшая семья Малоксиано.

Она состояла из отца с матерью, двух девочек и мальчика Афони. С Афоней я дружил, а с

девочками играла моя сестра Маша. Одна из этих девочек34 впоследствии сделалась

видной рево-{50}люционеркой, была

Евгения Яковлевна Чехова.

Рисунок С. М. Чехова, 1956.

Гос. музей-заповедник А. П. Чехова в Мелихове. {51}

судима и затем сослана в каторжные работы. Там за нанесенное ей оскорбление она, как

говорил мне брат Антон, ударила надзирателя по физиономии, за что подверглась

телесному наказанию и вскоре затем умерла.

Ярмарочный переулок соединял в Таганроге две площади: Ярмарочную и

Митрофаниевскую, так что из окон нашего углового дома были видны они обе. На

Митрофаниевской площади был новый базар, на котором совершались экзекуции над

преступниками. Устраивался черный помост со столбом, вокруг которого собирался во

множестве народ. Затем, с барабанным боем, на высокой черной колеснице мимо нашего

дома провозили несчастного преступника с закрученными назад руками и с черной доской

на груди, на которой была написана его вина. Когда кортеж подъезжал к выстроенному на

новом базаре эшафоту со столбом, то преступника переводили с колесницы на эшафот,

привязывали к столбу, читали над ним приговор и, если он был дворянин, ломали над его

головой шпагу. Все это мы видели из окон нашего верхнего этажа, причем наша мать,

Евгения Яковлевна, всегда глубоко вздыхала о преступнике и крестилась. Для нее это был

несчастный, достойный сострадания человек, над которым глумились сильные, и в таком

именно духе она воспитывала и нас. Вообще сострадание к преступникам и заключенным

было очень развито в нашей семье. Мой дядя Митрофан Егорович всегда в день своего

ангела посылал в острог целые корзины французских хлебов по числу заключенных, а

наша мать, Евгения Яковлевна, пока мы жили в доме Моисеева, каждый год 24 октября, в

день престольного праздника, ходила в острожную церковь ко всенощной. При каждом

возможном случае она расспрашивала заключенных об их нуждах и за что они сидят.

Один из них рассказал ей, что он сидит уже 16-й год и только потому, что о нем забы-

{52}ли. А посадили его

«Иоанн Богослов».

Картина работы П. Е. Чехова (разведенная тушь), 1860-е годы.

Дом-музей А. П. Чехова в Ялте. {53}

за то, что он собирал без разрешения начальства на построение храма.

Я помню, как в один из таких вечеров, 24 октября, наша мать отправилась в острог и

долго не возвращалась. Там затянулась служба, но дома забеспокоились, и, взяв меня с

собой, наша няня, Агафья Александровна, вышла за ворота на тротуар и стала с тревогой

поджидать мать. Было уже совсем сумеречно. По противоположному тротуару шла

молоденькая девушка, очевидно спешила домой; как вдруг по улице промчался экипаж,

затем вернулся и, поравнявшись с девушкой, остановился. Двое мужчин выскочили из

него, прямо у нас на глазах схватили девушку, бросили ее в экипаж, прыгнули в него сами

и помчались далее. Девушка в отчаянии кричала изо всех сил: «Спасите! Помогите!» И я

долго еще слышал ее голос, пока он не затих, наконец, в недалекой от нас степи. И ни одна

душа не выскочила и не поинтересовалась, только няня Агафья Александровна почесала у

себя за ухом спицей от чулка, вздохнула и сказала: «Девушку украли».

Для меня, мальчика, это было не совсем тогда понятно, но потом я узнал, что

похищение девушек для турецких гаремов в то время в нашем городе очень процветало.

В 1874 году мы переехали в свой собственный дом, выстроенный нашим отцом на

глухой Елисаветинской улице, на земле, подаренной ему дедушкой Егором Михайловичем.

Отец был плохим дельцом, все больше интересовался пением и общественными делами, и

потому его собственные дела пошли на убыль, и самый дом вышел неуклюжим и тесным,

с толстыми стенами, в которые подрядчиками было вложено кирпича больше, чем было

необходимо, ибо постройка оплачивалась с каждой тысячи кирпича. Подрядчики