Читаем Вокальные параллели полностью

Но это не все. Вот уже много лет критика обращает свое внимание на голоса и на пение лишь для того, чтобы повторять до тошноты, что серьезное пение и музыкальная драма не соответствуют времени и вышли из моды и, кажется, даже успели убедить в этом общественное мнение. Вот уже более века поклонники «дел давно минувших дней» оплакивают музыку и голоса россиниевского и дороссиниевского периодов, точно так, как шестьдесят лет назад, еще до появления Пуччини и Масканьи, их оплакивал Д'Аннунцио. Да, был период, когда Д'Аннунцио, превратившись внезапно в театрального критика одной римской газеты, писал суровые статьи, доказывая упадок и смерть оперы. И это было в то время, когда Италия дала миру «Отелло» и «Фальстафа» и собиралась удивить его другими шедеврами: «Богемой», «Сельской честью» и «Шенье», а поразительные голоса Таманьо, Станьо, Котоньи, Де Лючиа, Карузо приводили в неистовство публику крупнейших оперных театров! Так же и Россини в 1858 году безапелляционно утверждал: «Сегодня нет больше школы, нет исполнителей, нет образцов — бельканто окончательно и безнадежно исчезло». А это было время Малибран, Патти, Штольц, Маншю, Девриен, Марио, Тамберлика.

Удивительно также и то, что в суждениях об одном и том же стиле пения наблюдается полное расхождение во мнениях даже среди людей великих и гениальных. Мы уже видели, с каким презрением отзывался Берлиоз о вокальном и исполнительском искусстве Девриен. Рихард Вагнер, наоборот, любил ее и считал ее своей идеальной исполнительницей. Он вспоминает о ней как о самой совершенной исполнительнице партии Изольды, голос, пение и стиль которой, соединяясь, приводили к высшей выразительности у этого почти сверхъестественного создания.

Таким образом, как видим, вопрос о кризисе пения возник не сегодня. Лист в свое время писал: «Разучивание современных произведений вряд ли может способствовать формированию первоклассных певцов и актеров. Небрежность композиторов влечет за собой небрежность исполнителей».

Уже в то время этот великий пианист предсказывал, что новые произведения и развитие инструментовки пагубно скажутся на сольном пении, и предостерегал против «небрежности» композиторов по отношению к голосам и мелодическому пению. Разрыв между сценой и оркестром, между старательными певцами и «небрежными» композиторами, между вокалистами, озабоченными судьбой своего голосового аппарата, и дирижерами, совершенно к ней равнодушными, как видим, уже давно раздирает оперный театр и довел до высшей точки кризиса бельканто как раз теперь, когда много других, более серьезных, кризисов раздирают все человечество и угрожают его будущему.

И именно о разладе между физической и умственной сторонами бытия свидетельствует отказ человечества от высшей музыки и от героического пения и рабское подчинение его абстрактной или позитивной науке, либо, того хуже, технике. Музыка, задавленная техникой, покидает мир. «Когда метод входит в дверь, — утверждает Барилли, — вдохновение бежит через окно». Давным-давно Шуман, преследуя ускользающее вдохновение, бросился в лазурные воды Рейна. Сегодня же ни один композитор из-за того, что он не может схватить вдохновение на лету, не бросится в отчаянии в воду. Наоборот, он сядет за фортепиано и поручит капризу своих пальцев и уловкам своей техники сделать то, чего не может сделать его высохшая, стерильная душа.

Примерно 25 веков тому назад к мудрецу Демокриту позвали отца медицины, потому что сочли его сошедшим с ума, видя, как от углубленного созерцания он переходит вдруг к неудержимому смеху. «Ты решил, — сказал Демокрит Гиппократу, — что мой смех вызван двумя причинами. У него же причина только одна: эта причина — человек, потому что у него стремление к худшему представляет своего рода доблесть. Человек, со своим умом, погрязшим в жизненных делах, как будто они представляют собой нечто прочное и надежное, возгордился своей безрассудной разумностью. Чисто внешняя деятельность сделала людей безумными». На что Гиппократ заметил, что подлинная мудрость состоит не столько в лечении болезней тела и в изучении явлений, сколько в созерцании внутренней бесконечности, и что жизнь становится бессмысленной и достойной смеха, если она тратится лишь на удовлетворение физических потребностей среди непрерывной борьбы и временных примирений.