Читаем Воины полностью

Когда она встала — ну, он был мертв. Ничего удивительного. Она оделась, уничтожила все следы своего присутствия и переложила деньги из его бумажника в свой кошелек. Несколько сотен долларов десятками и двадцатками плюс чек на сотню долларов, засунутый за водительские права на случай каких-нибудь непредвиденных расходов. Она бы его и не заметила, кабы не приучилась уже много лет назад к тому, что мужские бумажники надо проглядывать очень тщательно.

Хотя, конечно, она делала это не ради денег. Но ведь им деньги уже ни к чему, надо же их куда-то девать — так почему бы не взять их себе, верно?

Как все произошло: в то последнее утро, вскоре после того, как она ушла в школу, ее родители поссорились, ее отец достал пистолет, который он держал в запертом ящике стола, и застрелил ее мать. Потом он вышел из дома, пошел на работу и никому ничего не сказал, хотя одному из коллег показалось, что он выглядит встревоженным. В какой-то момент среди дня он вернулся домой, где лежало тело его жены, еще никем не обнаруженное. Пистолет тоже был на месте (хотя, возможно, он носил его с собой), он вставил дуло себе в рот и вышиб себе мозги.

Хотя на самом деле все было совсем не так. Это все придумала полиция. На самом деле, конечно, это она застрелила свою мать перед тем, как уйти в школу, а вернувшись из школы, позвонила отцу по мобильнику и попросила приехать домой, сказав, что это срочно. Он примчался домой, и к тому времени она, может быть, и не прочь была бы передумать, но что ей оставалось делать, когда мать лежала мертвой в соседней комнате? Она застрелила его, устроила все так, чтобы все выглядело как надо, а потом уже пошла к Розмари.

Трам-пам-пам.

Из окна мотеля была видна машина Дуга. Он припарковал ее позади мотеля, и они поднялись в номер по черной лестнице, не подходя к столику регистраторши. Так что ее здесь никто не видел, никто не увидел ее и теперь, когда она подошла к его машине, открыла ее его ключом и поехала в центр города.

Она предпочла бы оставить ее у мотеля, но ее собственная арендованная машина была припаркована рядом с «Краун-Плазой», так что ей надо был попасть в центр, чтобы пересесть в нее. В Толедо нельзя просто выйти на угол и поймать такси, а заказывать такси в мотель ей не хотелось. Так что она остановилась в нескольких кварталах от стоянки, где припарковала свою «Хонду», поставила его «Вольво» на автоматическую парковку и платочком, которым он протирал очки, тщательно стерла все отпечатки пальцев, которые могла оставить.

Потом забрала машину и поехала к себе в мотель. На полпути она сообразила, что в мотель ей, в сущности, возвращаться незачем. Вещи она собрала еще утром, никаких следов своего присутствия не оставила. Сдавать номер она не стала, на всякий случай, так что можно было бы и вернуться, но зачем? Просто принять душ?

Она обнюхала себя. Да, душ принять, конечно, не помешало бы, но нельзя сказать, что от нее так воняет, что люди начнут шарахаться. А ей был приятен его слабый запах, оставшийся у нее на коже.

И чем быстрее она попадет в аэропорт, тем быстрее выберется из Толедо.

Ей удалось сесть на рейс 4.18, который должен был приземлиться и Цинциннати по пути в Денвер. Она поживет немного в Денвере, а потом решит, что делать дальше.

Она не заказывала себе номер, не знала, куда полетит, и села на самолет только потому, что это был ближайший рейс. На пути из Толедо в Цинциннати самолет был полупустой, и весь ряд кресел был в ее распоряжении, а вот по дороге из Цинциннати в Денвер пришлось сидеть на среднем сиденье, зажатой между толстой теткой, которая, похоже, чего-то боялась — возможно, она просто боялась летать, — и мужиком, который непрерывно печатал на ноутбуке и то и дело пихался локтем.

Не самое приятное путешествие, но ничего такого, что нельзя было бы пережить. Она закрыла глаза и погрузилась в воспоминания.

После того как родителей похоронили и разобрались с наследством, после того как она доучилась этот год в школе и получила аттестат, после того как риелтор продал ее дом и, получив свои комиссионные, выдал ей на руки несколько тысяч, оставшихся после выплаты всех кредитов, она запихала все, что могла, в один из отцовских чемоданов и села на автобус.

Она больше никогда не вернулась назад. И, за исключением этой короткой, но приятной встречи с мистером Дугласом Праттером, никогда больше не называла себя Кэтрин Толливер.

По дороге к выдаче багажа какой-то бизнесмен из Уичиты жаловался ей, насколько проще было ездить в Денвер, пока не построили денверский международный аэропорт.

— Не то чтобы Степлтон был такой уж удобный, — говорил он, — зато, бывало, берешь такси, пять минут — и ты уже в отеле «Браун-Палас». Он не торчит посреди нескольких тысяч квадратных миль голых прерий!

Ах, как забавно, что он упомянул именно «Браун-Палас»! Именно там она и намерена остановиться. Разумеется, он предложил ей поехать вместе, и, когда они прибыли на место и она предложила оплатить такси пополам, он не пожелал и слышать об этом.