Читаем Война Вихря полностью

Еду готовили на веранде, где дым от печки легко' рассеивался. Печка была сложена из камня и была довольно хитро устроена, но с помощью других женщин она научилась управляться с ней. Научилась она и узнавать на глаз приправы, масла, травы, специи; не зря ведь она занималась стряпней, когда жила с Бодэ. А сейчас она очень хотела научиться всему, чтобы вести свое маленькое хозяйство как можно лучше.

Она сама даже начала мастерить детскую кроватку – она умела плотничать, – но все никак не могла закончить, а просить парней ей не хотелось, потому что она гордилась тем, что по-прежнему делает ту же работу, что и остальные. И все-таки ее беременность стала представлять некоторое неудобство, и к этому невозможно было привыкнуть.

Сейчас она тяжело поднялась со стула, взяла чашку и пошла к двери, где стояли две амфоры с довольно хорошим вином – белым и красным. Ковантийцы ухитрялись производить вино в самых невозможных условиях. Они были похожи на американских индейцев, но она была уверена, что у них были общие предки с французами или итальянцами. Наверное, для ребенка алкоголь был вреден, но эти вина были совсем слабые.

Воду из колодцев набирали в большие тыквенные бутыли и приносили на головах к хижинам.

Она довольно хорошо научилась этому. Каждый день она слезала по приставной лестнице с веранды за продуктами и водой. Платформа на веревках из виноградной лозы служила ей, чтобы поднять запасы в хижину. Это была ее работа, ее обязанности. Впрочем, сейчас, когда парни четыре дня подряд были в море, делать было особенно нечего, и она скучала по ним.

Это была примитивная размеренная жизнь, но ей она нравилась, она и не хотела ничего другого. Это было все, чем она могла быть. Заклинание делало свое дело: она действовала и думала именно так, потому что не могла думать по-другому, не могла хотеть ничего другого.

Мужчины, которые раньше оставляли ее равнодушной, теперь возбуждали ее, и временами она чувствовала настоящее вожделение.

Конечно, сейчас парни старались не повредить ребенку, но все-таки они немного повеселились, и она освоила кое-что новенькое. Теперь она ждала того времени, когда после родов они смогут по-настоящему воссоединиться с ней, и ждала не без удовольствия.

До сих пор никто на самом деле не понимал ее, даже она сама. Магическое зеркало Итаналон тоже отражало больше всего ее смятение. Главное было не в том, что она, Принцесса Бурь, старалась избежать той ответственности, которую это взваливало на нее. Главное было то, что она всегда оставалась изгоем, и там, дома, и еще больше здесь. Никто не мог понять, что это такое, если не испытал на себе. И только теперь, когда она была такой же "нормальной", как остальные девушки, она сама начала понимать себя.

Пожалуй, она была даже более "нормальной", чем Чарли. Чарли никогда не нуждалась в муже, вообще не захотела бы связывать себя. Забавно, что Бодэ была гораздо ближе Чарли. Бодэ была талантлива, и она пробивала себе дорогу силой воли и своего ума, без всякой магической силы. Она полностью управляла своей жизнью и действительно не нуждалась ни в ком, даже в этом обществе, где господствовали мужчины. Бодэ и Чарли были родственные души. У обеих одинаково отсутствовало уважение к мужчинам, для них они не были ничем, кроме как сексуальными партнерами. Конечно, Бодэ не раз выходила замуж – для нее это было вроде хобби, – но она выбрасывала мужей, как только страсть остывала.

Но Бодэ и Чарли выбирали судьбу сами, а за нее решило зелье, и это помогло ей примириться с собой по-настоящему. Она больше не имела никаких видений Принцессы Бурь, чувствовала дождь и непогоду не больше, чем обыкновенные люди. Чем бы ни была сила, которой она обладала, она ушла вместе с ее старой жизнью, и это тоже дало ей чувство освобождения.

Присев к столу, она взяла истертую колоду карт. Карты здесь были не такие, как дома. Их было по пятнадцать в пяти мастях, но, убирая лишние, она могла составить колоду в пятьдесят две карты четырех мастей. Она перетасовала карты и разложила их на столе в хорошо знакомый рисунок "Клондайка", любимого пасьянса ее отца. Она знала множество пасьянсов еще с того времени, когда жила с Бодэ. Последнее время она почему-то относилась к ним слишком серьезно. Дело в том, что у нее появились странные перепады настроения, и, хотя ее уверяли, что в ее положении так и должно быть, она не могла с этим примириться. Она то плакала, то впадала в уныние, то поднимала крик по пустякам, а то вдруг на нее нападали страх и неуверенность, она забивалась в угол или, не в силах это выдержать, бросалась к Пати.

А иногда, точно так же внезапно, у нее появлялась потребность остаться совершенно одной, вот как сейчас.

Иногда она просто не могла остановиться и все болтала, болтала, и самые мельчайшие мелочи казались ей чрезвычайно забавными, и она смеялась ненормально долго и была не в состоянии остановиться. Все крайности следовали одна за другой, словно кто-то щелкал выключателем.