Читаем Война полностью

– Девятый.

– В каком классе?

– Ишо не ходил…

– Что так?

– А-а… война. А в школе – немцы. Парты все сожгли…

– А папка с мамкой где?

– Папку на фронте убило. Ишо летом бумажку прислали. А мамка болеет, ноги у нее… Ботинки не обуваются.

– Тут рядом свободное сиденье, – сказал я. – Давай, забирайся.

Петр-маленький послушно залез на Лехино место.

– Хорошо?

– Ага.

– Там раньше пулеметчик сидел. А теперь – ты. Согласен? Будешь моим помощником.

– Ладно. А чево помогать?

– Ты деревню Ковырзино знаешь? Вон там, за лесом?

– Знаю.

– Точно знаешь? Не путаешь?

– Там моя тетя Шура живет. А чево?

– В Ковырзино у нас санчасть. Раненых принимает. Сейчас будем пробовать мотор. Ежли заведется – туда поедем, командира повезем. А ты мне дорогу будешь показывать, потому как я сам не вижу.

– А как показывать?

– Перед тобой дырка светится. Смотри в нее и говори, так я еду али не так. Нашел дырочку?

– Нашел.

– Что видишь?

– Нашу улицу.

– Ну вот по ней и поедем, на малой скорости. А дальше – сам говори, куда надо. Я ваших дорог не знаю.

– Ладно. Доедем до школы, а там как раз поворот на Ковырзино.

– Молодец! А вот в поле будь повнимательней. Там вдоль дороги уже должны быть тычки. Саперы наста– вили. Там, за тычками, могут быть мины. Запомни: мины! Это, браток, такая скверная штука!.. Так ты особо последи, чтоб я за тычки не заехал… Понял?

– Ага, понял…

Я извлек из комбинезона ролик изоляции и попросил Петра-младшего помочь мне примотать мою раненую руку к рычагу левого ходового фрикциона.

Тот, как умел, исполнил.

– А теперь скажи пацанам, чтоб держались покрепче. Там за башней скобы есть… Довезем до школы.

Замерев от сомнения, что не получится, я включил зажигание и запустил стартер.

Мотор басовито туркнул и пошел, пошел бодро и непринужденно вращать свой многоколенный вал.

…У него мозжило руку, саднило посеченное окалиной лицо, в глазах стояла ночь с росчерками молний, но в те минуты он тихо ликовал животворной радостью и молча, будто в забытьи, слушал и слушал это сдержанное бормотанье ожившей «тридцатьчетверки»…

– Ну, Петр, двинули помаленьку, – объявил он, разворачивая машину к последнему пределу своей войны. – Посматривай там…

Уже поздно вечером, при голубо воссиявших над Брусами Стожарах, при недремных Олежке и Николашке, млевших от услышанного, Петрован, вставая, провозгласил убежденно и беспрекословно:

– Так что, друг мой Гepacим, она – твоя! Бери эту медаль без разговору: у тебя против моего было двести таких недель…