Читаем Воин снегов полностью

Порой мне кажется, что мой отец поступил правильно, бросив мое нагое тело в ледяные сугробы, и что ошибка его заключалась скорее в том, что он остановил уже взявшуюся за меч руку, когда я криком ответил на вой приближающейся волчьей стаи.

С первых проблесков сознания я понимал, что я не такой, как кормившая меня волчица, как мои проворные серые братья и сестры. Белый пушок, покрывавший мои детские руки и ноги, был тоньше шерстки новорожденного щенка, так что я инстинктивно кутался в полусгнившие шкуры давно съеденной добычи. Волчата, с которыми я недавно играл, вскоре уже носились по ледяным просторам на своих мощных ногах – такие же отважные и яростные убийцы, как и их предки, – я же продолжал неуклюже ползать по нашему логову, не в силах присоединиться к остальным.

Не могу сказать, сколько зим миновало, прежде чем я начал с трудом вставать на ноги, поняв, что могу без посторонней помощи стоять на задних лапах и даже бегать в этом странном вертикальном положении. Кривая левая нога, обрекшая меня на жизнь в ледяной пустыне, постепенно распрямилась – то ли от суровых условий, то ли оттого, что на нее не приходилась тяжесть тела, пока удлинялись и отвердевали мои младенческие кости. Со временем я носился по тундре столь же проворно и неутомимо, как и мои братья по стае, лишь легкий изгиб у лодыжки напоминал о моем прежнем уродстве.

Именно тогда я начал ощущать некое родство со странной двуногой добычей, на которую мы иногда охотились. Прежде, видя лишь растерзанную и изуродованную жертву, я не придавал особого значения тому, какую трапезу я делю со своими собратьями. Для меня она ничем не отличалась от туши лося или оленя.

Однако однажды, преследуя дичь вместе со стаей, я впервые увидел другого живого человека – одинокого и полумертвого от усталости охотника, отбившегося от своих спутников во время снежной бури. Я остановился, зачарованно глядя на то, как отважно он защищался. У него не было ни клыков, ни когтей, ни рогов или копыт – так же, как у меня. Однако, когда стая окружила его, он согнул кривую палку, которая была у него с собой, и с резким звуком отпустил привязанную к ней туго натянутую веревку. Ближайший к нему волк взвыл и высоко подпрыгнул – из его сердца торчала деревянная стрела. Охотник в мгновение ока достал из висевшего за спиной мешка еще одну стрелу, приложил к своей папке и выпустил ее прямо в горло второго серого брата… Затем стая сбила его с ног.

Какое-то время он отчаянно отбивался от рычащих убийц, и я увидел, что мое первое впечатление оказалось ошибочным – одна его лапа была вооружена длинным острым когтем. Молниеносный удар этого серебристо-серого когтя разорвал живот волка, вцепившегося ему в горло. Затем человек перестал сопротивляться.

Несмотря на голод, я продолжал наблюдать, как мои братья дерутся над дымящейся тушей. Кривая палка и вылетавшие из нее стрелы были недоступны моему пониманию. Серебристо-серый коготь отвалился от человечьей лапы. С любопытством разглядывая его, я заметил, что серебристое острие снабжено костяной ручкой, которую я мог сжимать в руке, точно так же, как это делал охотник.

Стоя с ножом в руке и глядя на стаю, сражающуюся за наиболее лакомые куски мяса, столь похожего на мое собственное, я вдруг понял, что я вовсе не какой-то смехотворный уродец, которого лишь из удивительной для волков жалости терпят мои ловкие и сильные собратья. Теперь я знал, что я человек. По крайней мере внешне.

Вместе с новым для меня знанием пришло странное беспокойство. Если я человек, то почему не живу среди людей, почему я брат тем, кому человек – враг?

Мучившая меня тайна всецело овладела мною. Я бродил неподалеку от человеческих костров, зачарованно наблюдая за непонятными действиями людей и слушая издаваемые ими бессвязные звуки. В безлунные ночи, когда вокруг все было окутано мраком, я проникал в их поселения. В то время как мои серые братья держались в безопасном отдалении, я незамеченным крался позади странствующих или охотников, разглядывая их оружие, шкуры, в которые они закутывали свои безволосые тела, и дьявольское пламя, с которым они делились мясом.

Времена года сменяли друг друга, и лишь мимолетная оттепель предшествовала смертоносному холоду новой зимы. Я все меньше времени проводил в стае и все больше размышлял о людях и их обычаях. Я понял, что их повизгивание и ворчание – это речь, намного более сложная, чем у моих братьев-волков. После долгих упражнений я обнаружил, что могу воспроизводить некоторые из этих звуков собственным горлом и что пылающий дьявол называется «огонь», а кривая палка, выбрасывающая острые стрелы – «лук». Серебристо-серый коготь назывался «нож», а его старший брат, который был длиннее и острее любого клыка или когтя – «меч». Больше всего я мечтал о том, чтобы обладать мечом.