Читаем Водоворот полностью

— Я при конных батареях был…— ответил Павло, и никто так и не понял, доводилось ли ему ходить на немцев врукопашную или нет, хотя все знали, что в империалистическую войну Павло служил ездовым. Парняга он был здоровый, была бы веревка крепкая — за пару быков потянет. И до сей поры ходят легенды о страшной силе Павла. Говорят, когда он вернулся с войны, отец дал ему в наследство молоденькую кобылку. Поехал на ней Павло за снопами на свою нивку, нагрузил воз, замахнулся на кобылку кнутом, а она смык-смык — и ни с места. Выпряг тогда Павло лошадку, связал чересседельником оглобли, поплевал на руки, приналег и потащил воз в село. А в это время навстречу ему Бовдюг: «Ну что, Павло, как хозяйничаешь?» — «Да вот…—показывает Павло на воз.— И как это бедная скотинка тянет, я и то притомился».

Трояновцам нужно было быть на призывном пункте утром. До Зинькова оставалось километров десять, когда наступил вечер, и они решили ночевать в поле. Остановились над балкой, возле степного кургана. Павло распряг лошадей и пустил их пастись, а призывники сразу же взялись за свои торбы, чтобы подкрепиться с дороги.

— Давайте складчину сделаем,— повеселел Охрим.— Ваше сало, а мой хлеб.

— Хоть дурной, да хитрый.

— Хлопцы, раскладывай манатки, я буду ревизию производить,— выскочил Марко.— Самогон арестую и разделю на всю братию. Тимко, давай сюда свою торбу.

— Ему и без водки горько,— ехидно усмехнулся Сергий.— Орыся там, а он здесь. Едет рыцарь на коне, красна девка на плетне, за хвост цепляется, слезами обливается…

— Заткнись, а то по морде получишь,— окинул его Тимко недобрым взглядом.

— Тпру-у! — развел парней Микита.— Какие шустрые!

Денис, кряхтя, принес из балки охапку сухого терновника, сосал исцарапанные колючками пальцы. Разожгли костер. Синий дымок стлался по земле, с обеих сторон облизывая черный курган.

Солнце давно уже село в розовый туман, который долго еще застилал горизонт, понемногу бледнея и расплываясь. Пурпурные ветрила заката сворачивались и опускались вслед за солнцем куда-то в пропасть. Горизонт пропадал во тьме, и небо стало похожим на густо разведенный в воде медный купорос. Над старой мельницей, маячившей на холме близ Власовского хутора, огненной капелькой одиноко засияла вечерняя звезда, а потом будто кто выгреб из гигантской печи раскаленные угли — и каждый уголек, разгораясь на лету, вдруг застыл, весело поблескивая на своем месте. Завладев небом, тихая теплая июньская ночь стала опускаться на землю. Бескрайняя степь покорно затихала, становилась нежнее и мягче от ночной ласки. Птицы, сложив натруженные за день крылья, садились в мягкие гнездышки, согревая худенькие, усталые тельца ласковым, по-матерински нежным теплом земли. Только перепела перекликались то тут, то там, как бодрые неусыпные сторожа, да где-то в ложбине неугомонно скрипел коростель.

С приходом ночи все преобразилось на земле, стало таинственным, причудливым и загадочным для всего живого. Из ложбины потянуло теплым туманом, холодные травы покрылись обильной росой, запахли резче — особенно горькая удушливая полынь и мохнатый, в красной шапке, с медвяным духом придорожный чертополох. Из далекой степи от недавно скошенной ржи густо повеяло свежеиспеченным хлебом и солодом; дымок от костра, вокруг которого молча сидели призывники, поднимался вверх, растворяясь в теплой летней ночи; запах его был не такой, как днем, когда сияло солнце, а острее, приятнее, в нем даже не было горечи, и он немного холодил во рту, как мята. Иногда люди ясно чувствовали запах дегтя и конского пота — это пахла ременная сбруя, в беспорядке брошенная возле арбы. Ночные звуки в необъятной степной шири рождались четкие и ясные, но быстро пропадали; лошади, которые сначала паслись на стерне, перекочевали в ложбину, где было больше травы, и оттуда позванивали уздечками. Однажды раздался короткий резкий свист, и люди у костра насторожились, решив, что человек заблудился и придет на огонь, но Денис сказал, что это суслик. Свист не повторился: видимо, зверек побежал дальше. Внезапно высоко в небе загудел самолет, гул приближался, тяжелый, зловещий, назойливый, такой ненужный в этом величии земли и неба. Он всполошил людей, и они засуетились, кинулись гасить костер. Денис схватил ветку и разбросал тлеющие головешки, яростно затаптывая их сапогами.

— Эх, Денис, Денис! Нет у тебя ума ни на копейку,— возмутился Панас.— Принес бы ведро воды и залил огонь, а то раскидал по всей степи, теперь этот барбос, что тарахтит там вверху,— чтобы ему в печенках тарахтело! — подумает, будто тут целая армия на постой расположилась.

— Мелешь ты, Панас, словно белены объелся,— подал голос Охрим.— Когда тут по воду бежать, если, может, на наши головы бомба падает.

Денис, не обращая внимания на общее смятение, расстелил под арбой фуфайку и расположился спать; остальные совещались, что делать и как быть.

— Надо кого-то на дежурство поставить. Вот хотя бы Дениса. Он уже укладывается. Ишь какой!