Читаем Водоворот полностью

— Пан староста! — щелкает он каблуками и подносит ладонь к смушковой шапке.— Одну активистку я уже волоку на праведный суд.

Тадик окидывает ее быстрым взглядом и молча идет вперед, выбрасывая перед собой палку. Встречают деда Иннокентия. Он стоит в свитке, большой и страшный. Бородища распущена, грива седых волос спадает на плечи, под кустистыми бровями словно кто-то раздувает горн.

— Отыскалась ниточка от клубочка, а мерочка после найдется,— кричит он и своей могучей фигурой загораживает дорогу. От Гамалеи пахнет дубом и поздней осенью.

— Кто это? — спрашивает Тадик.

— Отец Оксена Гамалеи.

— Вон как! Надо и его с собой захватить.

— А что толку? Он у нас немного того… будто белены объелся. Молитвы шепчет, церковные песни поет.

— Нужно иметь его в виду и записать в церковный хор. А ну, дед, спой что-нибудь церковное, помолись за нас. Мы идем творить великий суд.

Дед поднимает вверх грушевую клюку. Раскрыв бородатую пасть, ревет с такой силой, будто в здоровенной груди его гудит колокол:

— Исчезнете! Все исчезнете яко дым. Прилетит птичка и в голову клюнет. Не скажете «ох» — посыплется горох.

Олена понимала намеки старика. Полицаи стояли, вытаращив глаза на Гамалею. Тадик махнул рукой. Гошка оттолкнул старика в сторону и освободил дорогу для старосты. Иннокеша не умолкал. Борода его и патлы тряслись, из глотки вырывался устрашающий рев:

— Отмеряется и воздастся! Яко стадо овец, курдюками затрясете, паршивцы! Лазили по болотам, а теперь на сухое вернулись? Исчезнете все! Исчезнете яко дым!

Иннокеша долго еще ругался, и борода его змеилась на груди. Люди успокаивали старика из-за плетней, советовали поскорее шагать дальше, но дед не обращал на них внимания. Разгневанный, он все размахивал руками и стучал клюкой о землю. Хома Пидситочек увещевал его:

— Ах ты, господи Исусе, и ты, матерь господня! Что ты глаголешь, Иннокешка! Смертушка за тобой стежечкой бредет, а ты еще и дразнишь ее! Бог с ними. Ушли, ну и пускай себе идут. А ты поклонись им низенько, да и сверни в сторонку…

— А-а,— ревел на него Иннокентий.— Смиренный. Языком на обе стороны лижешь? И ты исчезнешь! Исчезнешь! Они за пшеницей сюда пришли, а не за соломой.

И уже никто не мог остановить деда. Он пошел дальше, гневный и неукротимый, и все грозил кому-то.

Из семьи Вихорей взяли одну Юлю. За Ульяну и старого Оньку заступился Северин, сославшись на то, что их сын Тимко когда-то помог ему в трудную минуту.

— Да и при чем старики, если их сын командир? Он когда шел в командиры, у них не спрашивался. А эта телка,— указал Северин на затянутую в черное шелковое платье Юлю,— на казенных харчах раздобрела. Не только возле одного комиссара терлась. Ишь как выкручивает боками, вроде не на суд, а на гулянку идет.

Юля и вправду шла свободно, без тени страха. Она и теперь была причесана, чисто умыта. От нее пахло духами.

— Куда вы нас ведете и что будете с нами делать? — спросила она грудным голосом.

Гошка повернул к ней свою мерзкую рожу, в глазах его вспыхнула злость.

— Вот куда! — выкрикнул он, багровея, и, вытащив из бездонного кармана галифе искусно сплетенную нагайку, потряс ею у Юли перед носом.

— Ох, страшно! — засмеялась она и брезгливо отвела от себя плетку. Глянула на свою крепкую, точеную белую руку и снова засмеялась: «Бить такое тело? Этим арапником? Пускай только посмеют!» Она улыбнулась и подбодрила Олену, шагавшую рядом: — Не бойтесь, они вам ничего не сделают. Вы хорошая и ни в чем не повинная женщина. Ваш муж работал председателем колхоза? Ну так что же?

Олена грустно взглянула на нее и ничего не ответила. Когда подходили ко двору Гната Ревы, шепнула:

— Когда вас будут бить, закрывайте голову руками.

Во дворе было пусто. В сухой картофельной ботве рылись куры, в саду стоял привязанный к дереву теленок. Увидев чужих, он замычал и доверчиво уставился на людей. Из будки вылез щенок, залаял, потом завилял хвостиком. Джмелик отбросил щенка сапогом, он шмыгнул в будку и тихонько заскулил. Через двор была протянута веревка, на которой сушилась выстиранная одежда: штанишки и рубашка мальчишки-подростка да голубенькое платьице девочки. Всюду чувствуется хозяйская рука. И вправду, кто же не знает в Трояновке доброй, приветливой и веселой председательши Насти, которая считалась в селе лучшей мазальщицей? Кто не слышал ее голосистых песен на свадьбах и колхозных праздниках? Кто только не звал ее кумой и чьему ребенку не стригла она головку в первую годовщину со дня рождения? Все знали ее, и никому она не сделала ничего дурного…

Джмелики поставили Юлю и Олену под стеной сарая, сняли ружья и отошли на несколько шагов. Олена побледнела, а Юля, продолжая улыбаться, притопывала туфелькой, слегка жавшей ногу, и поправляла волосы, которые то и дело развевал ветер.

— Не вздумайте удирать,— строго сказал Андрий и похлопал рукой по черному стволу винтовки.— Немецкая, бьет без промаха.