Читаем Водоворот полностью

— Мы сбежим раньше, чем они разузнают.— Видя, что к ним направляется немецкий солдат и мерит их подозрительным взглядом, он замолчал.

За наследниками Горонецких подошло духовенство.

— Я хочу в Ступки,— сказал поп в фиолетовой хламиде, перекрестился и трижды поклонился коменданту.

— Он не знает ни одного пункта главы от Матфея,— закричал поп в женской кофте.— Он пропил церковное паникадило. Не давайте ему Ступкинского прихода.

За попами выступили оборванный лупоглазый старик и пришлый грек с крепкими, как кукурузные зерна, зубами. Старик просил разрешения на открытие мастерской по изготовлению пуговиц, грек — на проповедование черной магии. Потом подошел длинный, как жердь, землемер со старой астролябией в руках и попросил, чтобы ему доверили делить землю. Раскулаченные матерились и требовали, чтобы им возвратили хаты. Затем робко приблизился крестьянин-единоличник и тоже стал клянчить землю. Его толкнули к остальным просителям. Последним появился Онька и, сняв шапку, заморгал ресницами:

— Мне бы отчину. Кавуны там, как…

Ему не дали договорить, турнули к раскулаченным. Те схватили его за шиворот, он вырвался и с криком: «А разве я не имею права?» — скрылся в толпе.

— Вот гадюка,— негодующе шипел Латочка.— Сын за советскую власть кровь проливает, а он… Дайте я его по шее тресну,— кипятился он.

— Молчи. Гляди только. Хорошенько гляди, что делается.

— Да уж гляжу…

Павло Гречаный стоял позади всех, прислонясь спиной к стволу осокоря.

— Чего же ты, Павло, земли не попросишь? — спрашивали его.

— А какое ваше собачье дело? — огрызался он.

Комендант поднялся со стула и сказал через переводчика, что нужно выбрать старосту. Если есть желающие — пускай подходят.

Желающих долго не находилось, но вот толпа колыхнулась, пропуская глазастого парня в синей косоворотке. Ловко работая локтями, он пробивался к коменданту. Люди затаили дыхание. Перед ними стоял Тодось Шамрай. А будь же ты проклят! Лучше бы тебя родная мать еще в люльке придушила!..

Глаза Латочки загорелись.

— Сегодня ночью я порешу его,— шепнул он Бовдюгу.

Комендант оглядел Тодося и остался доволен: такой будет исправно бить морды и расквашивать носы, полон собачьей преданности и тигриной злобы.

— Какие у тебя заслуги перед немецкой властью?

Тодось молча вынул из кармана вычищенный и смазанный наган, положил на стол перед комендантом.

— Из этой штучки я стрелял в председателя сельсовета, коммуниста Гната Реву.

— Будешь честно служить фюреру и немецкой власти?

Тодось щелкнул сбитыми каблуками и выбросил вперед правую руку, как это делали немецкие солдаты.

— Буду.

— Гут.

Комендант махнул рукой солдату, стоявшему рядом, тот вынес три немецких винтовки, отдал Гошке и братьям Джмеликам.

— Полиция, староста, три шага вперед. Айн, цвай, драй. Комендант приказал, чтобы вы разогнали дубинками этот сброд. Форан. Вперед.

Гошка первым начал колотить людей по головам. Андрий Джмелик прыгал с резиновой дубинкой. Кто-то лягнул его так, что он зарылся носом в песок.

— Кто бьет власть? — вопил он, барахтаясь меж чьих-то рыжих сапог.

— О боже! — кричали женщины. Мужики только сопели и садили кулаками, как гирями.

Павло Гречаный, в разорванной рубахе, с разбитой бровью, дубасил раскулаченных направо и налево, косил налитым кровью глазом на здоровенного Гошку: «Ага, так тебе в полицию захотелось, приблуда»,— и саданул его по шее. Тот пошел боком, мотнул головой, пытаясь обернуться и увидеть, кто ударил, но ему сыпанули в глаза песком. Он взревел, начал протирать глаза, и тут ему так наподдали, что из носа хлынул красный кисель. Онька, которого Северин Джмелик двинул по спине, валялся под тыном.

— Ну что, Онька, дали земельки? — крикнул Павло Гречаный, пробегая мимо.

— Люди до-о-обрые! — кричал «хлебороб-собственник».

Эта комедия надоела солдатам, и они стали стрелять в воздух. За одну минуту площадь опустела.

Гошка пострадал больше всех, хотя дрался отчаянно. Он стоял исцарапанный и шмыгал носом, галифе разорваны, от рубашки одни клочья остались; Тодось, весь в пыли, словно его только что выбросило из соломотряса, сидел под тыном. Андрий вертел головой и не мог произнести ни слова: ему свернули челюсть. Северин, с развевающимися по ветру белыми кудрями, стоял и улыбался: он был цел и невредим. Немцы в восторге ощупывали стальные бицепсы Гошки, тот фыркал, как лошадь после пробега, и просил шнапсу.

Комендант похвалил работу полицаев и приказал каптенармусу накормить их обедом.

Полицаи ополоснули расквашенные физиономии в вонючей бочке с дождевой водой и отправились в сосняк, где им было приказано ожидать дальнейших распоряжений.

Вскоре Андрий принес за пазухой четыре ломтя хлеба, три банки немецких консервов и котелок шнапса. Стаканов не было — пили из крышки.

Первый тост провозгласил «представитель военной власти» — Гошка:

— Я с них, крокодилов, три шкуры сдеру. Они мне еще заплатят за галифе.

Андрия поили общими силами. Гошка разжимал ножом челюсти, Северин наливал шнапс.

Тодось, опьянев, раздавал поместья:

— Андрий! Бери Данелевщину и строй винокурню. Гошка, забирай леса и луга, открывай конный завод.